Чтение онлайн

Мимо прошел обер-секретарь Илья Карлович.

– Господин Пушкин пожаловали? Давно пора делом заняться…

Но он уже спускался по мраморным ступеням лестницы.

В конфетной лавке, сидя за столиком, он сочинял ответ… Звали ее Наталья, но из предосторожности, как это было принято, переставляя буквы, она подписалась Таланья.

Милая Таланья! Он уверял ее в любви, давал клятвы верности, молил о взаимности и требовал свидания.

В тесной лавке с низким потолком народу было много – одни закусывали, другие читали газеты, журналы… Неподалеку от него несколько молодых людей пили из чашек шоколад.

Милая Таланья! Он на все

Ему показалось, что молодые люди в юнкерских формах, пившие шоколад, шепчутся и кивают на него головами.

Милая Таланья! Он честный, он благородный человек и не запятнает то, что для девушки одно и составляет богатство, – ее честное имя!..

Они подошли к нему.

– Позвольте спросить, – робко сказал один из них. – Не вы ли господин Пушкин, который…

– Господа, вы могли заметить, что я занят!.. – Он вспыхнул, и на лице его самым определенным образом выразились высокомерие и гнев. И прошествовал мимо отступивших юнкеров с высоко поднятой головой. Он занят! Не вздумают ли они мешать ему?..

У ее дома он довольно долго нес дежурство. Наконец открылась дверь парадного – и вышла молодая горничная в платке и салопе.

Он нагнал ее:

– Послушай, милая, это я…

Она искоса бросила на него быстрый взгляд, но остановилась только за углом.

– Это вы, сударь? – в ее голосе послышалось разочарование. Перед ней стоял низкорослый, верткий, вовсе не красивый господин. И что нашла в нем ее красавица барышня?

Но сам молодой человек был очень доволен. Он откровенно приветливо поглядывал на румяное, пригожее личико горничной и заразительно смеялся, показывая крепкие белые зубы, будто хотел и ей и каждому сказать: ах, как хорошо, как весело жить!.. И совсем примирил ее с собой, проявив воистину господскую щедрость: подарил целый золотой.

Ну, как сердцу не возрадоваться, когда стоит лишь перебраться на другой берег Фонтанки, чтобы увидеть лицейского друга!

Дельвиг снимал тесную и грязную квартиру в ротах Семеновского полка. Длинные толстостенные казармы екатерининских времен тянулись вдоль узких, плохо мощенных улиц, а по сторонам тесной площади стояли полковая церковь, лазарет, гауптвахта… Место пустынное, район окраинный, редко где светился фонарь, еще реже встретишь прохожего…

Дельвиг оставался верен себе. В полупустой и грязной комнате он лежал на узком диване в той удобной и покойной позе – ноги закутав одеялом, под плечи подложив пуховые подушки, – как, бывало, в лицейском своем номере.

За ветхим столом в углу сидел румяный юноша с темными глазами и высоким лбом – живший вместе с Дельвигом новый его приятель, поэт, подающий надежды, Евгений Баратынский.

Дельвиг не изменил позы, увидев гостя, лишь отложил книгу и снял очки.

Эти круглые очки, которые он надел после выпуска из Лицея, придали доброму, оплывшему его лицу с бледной кожей забавное выражение строгости.

– Дунь и плюнь! – Это было новое его любимое выражение.

Но Баратынский

Кроме дивана, да ветхого стола, да нескольких стульев, в комнате не было другой мебели. Мутное зеркало в обветшалой раме косо прислонилось к стене. Обои были дешевые, рваные…

Но бедную эту квартиру лицеисты единодушно избрали местом сборищ! Тучный, ленивый Дельвиг проводил время дома; Дельвиг жил без родителей… Собраться у Дельвига – что может быть лучше!

Как всегда, когда встречались лицеисты, посыпались вопросы: кто где? Когда из Москвы приезжает лицедей Яковлев? Куда уезжает честолюбивец Горчаков? Что Корф? Что Данзас? Кто что пишет?

– Почему не пришел Кюхельбекер?

Жаль, что не пришел Кюхельбекер! Говорили бы о поэзии – Кюхельбекер был горяч, вспыльчив, начитан и придал бы разговору особую остроту…

– Я задумал большую поэму, – вздохнув, признался Дельвиг. Его голос с годами сделался звучнее и глубже. – Вот представьте себе: ночь на двадцать четвертое июня, ночь на Ивана Купала…

Он не менял удобной своей позы; Пушкин и Баратынский тотчас подсели к нему ближе: им хорошо известна была неистощимая фантазия Дельвига.

Мигая близорукими глазами, глядя в потолок, Дельвиг рассказывал:

– … ночь на Ивана Купала. Какие чудеса в эту ночь не творятся. Представьте себе деревенское кладбище, два-три каменных памятника и разрытую могилу…

На ковре возле дивана лежала большая лохматая собака. Над диваном висела сочиненная Дельвигом шутливая эпитафия:

Прохожий! Здесь лежит философ человек, Он проспал целый век, Чтоб доказать, как прав был Соломон, Сказав: «Все суета! Все сон!»

– Итак, деревенское кладбище. Бледное пламя блуждает… движется ближе, ближе к могиле, а в ней – женская фигура. «Встань, старый грех! – возглашает пламя. – Пора!» И жалобно застонала в ответ мертвая: «Ой-ой, кто будит мертвых?»… А дело в том, – пояснил Дельвиг, – что настало время суда, и эта мертвая нужна как свидетельница: она когда-то жила в няньках у княжны Пронской, на ее глазах совершилось злодеяние – молодой князь Пронский обольстил сироту-девушку Марью…

План был длинный, а мораль была в том, что за грех при жизни ждало возмездие после смерти. Поэма заканчивалась шабашом на Лысой горе.

В комнату вошел крепостной слуга Дельвига – растрепанный, жирный парень, с обвислым животом и надутыми щеками. Он был пьян. Он набил табаком трубку, но неловко ступил на лапу собаки, и та с визгом вскочила.

Между Дельвигом и слугой возникла перебранка:

– Ты что не сидишь дома!

– Что же, в гости нельзя сходить?

– Пошел вон.

Как Дельвиг ни вскидывал строго близорукие глаза, лицо его оставалось мягким, добрым. О своем слуге он сказал с симпатией:

– Правда, он на меня похож? Я в нем уважаю собственную натуру…

И снова принялся фантазировать, уставившись в потолок.

– В Кременчуге, где я был, богатейшие залежи каменного угля… Вот где нажить состояние! Я, как чиновник департамента горных и соляных дел, имею положительные сведения о несметных залежах золотой руды в Сибири… Она почти на поверхности в виде песка, и это известно местным жителям, да они скрывают… Поедемте? Найдем залежи, разбогатеем…

Потом он обратился к Баратынскому, которого опекал.

– Что же ты думаешь предпринять, маркиз? – Так он шутливо его именовал.