Чтение онлайн

В последнее время она всё время была мила, моя свекровь.

Возможно, я была несправедливо строга к ней. Может, именно такая она и есть, а раньше, во время визитов к врачу и поездки в храм, она была так жестока только потому, что была в отчаянии.

— Если вы не возражаете, — сказала я, вставая из-за стола, — я прочитаю его во время вечерней прогулки.

— Нет, конечно, Бау-ма, иди, — сказала свекровь.

Когда я поднималась по ступенькам, она крикнула мне:

— Только не споткнись, когда будешь читать его.

Как всегда, пробегая глазами по строчкам письма Анджу, я слышала ее голос. Радостный, сумасбродный, искренний, а сейчас еще и очень, очень счастливый. Она рассказывала, как странно быть беременной, как ей

нравится это и вместе с тем раздражает. Как она, оставшись дома одна и раздевшись, стоит перед зеркалом и рассматривает свое меняющееся тело: темную полоску волосиков, тянущуюся вниз от пупка, темные блестящие соски, похожие на чернослив, который она замачивает каждый вечер, чтобы избавиться от запоров, соблазнительный наметившийся животик. «Я стала невероятно красивой или невероятно уродливой, Судха? Не могу понять». Я улыбнулась и прошептала в ответ: «Красивой, Анджу». Она ругала меня за то, что я не прислала ей фотографию после того, как в прошлом месяце получила от нее снимок. Я вздохнула. Мне придется объяснить ей, что свекровь считает, что сейчас мне нельзя фотографироваться — это могло принести несчастье.

Когда Анджу рассказала мне, как изменился Сунил, я порадовалась за нее. Может быть, теперь я смогу сбросить эту тяжесть с души, которая давила на меня с самого дня свадьбы, страх, что Анджу нуждается в Суниле больше, чем он в ней. Предвкушение отцовства вызвало в нем такие заметные перемены. Он, не задумываясь, мог сесть в машину и поехать на другой конец города, чтобы купить в магазине свежие расоголла, которые Анджу так полюбила в последнее время. По вечерам он растирал сосновым маслом ее распухшие ступни. Сунил даже открыл счет в своем кредитном союзе для ребенка (пусть им и нечего было туда класть). «Он стал похож на столетнюю секвойю, какую однажды мне показывал, — писала Анджу, — с такой ароматной корой, что нельзя удержаться и не прислониться к нему».

А потом шла моя самая любимая часть письма — про ребенка. Анджу писала, что он (или она) сейчас размером с лимон — она узнала про это из книг, которые принес Сунил. В последний раз, когда Анджу ходила к врачу, она услышала, как бьется сердце малыша. Оно колотилось так быстро, словно стремительный двигатель, в котором заключена неистовая энергия. Именно в этот момент она поняла, как сильно она любит маленькое существо внутри нее, ставшее частью ее жизни. «Я могла бы умереть за него или за нее, Судха. Я могла бы убить». Читая эти слова, я остановилась от внезапного ощущения внутри — словно густая и горячая жидкость поднималась во мне, как лава. «Я тоже, Анджу. Я тоже могла бы».

Последнюю часть письма было тяжело прочесть. Она переписывала ее много раз, замазывая перечеркнутые строчки какой-то белой краской, отчего бумага была словно покрыта слоем штукатурки. В конце концов, не выдержав, Анджу перечеркнула всё и написала ниже:

«Я очень беспокоюсь по поводу одной вещи, про которую мне написала мама. Помнишь, как мы однажды были в гостях у нашего двоюродного деда, который жил в старом разваливающемся доме рядом с рекой? Помнишь, того умственно отсталого мальчика, который был заперт на террасе и так напугал нас? Потом Пиши объяснила, что у него врожденное заболевание. Никто не обращал на него особенного внимания, потому что думали, что это была случайность. Но у одной из наших кузин недавно родился ребенок с точно такой же проблемой. Мама написала, что, может, заболевание и не наследственное, но она считает, что я должна сходить к доктору и сделать необходимые анализы. Я показала письмо мамы Сунилу, и он сразу же записал меня на прием к врачу на следующей неделе. Но ты, наверное, уже знаешь про это, так что проверишь своего малыша».

Стоя со смятым в кулаке письмом, я не могла дышать, мне словно не хватало воздуха в легких. Я чувствовала, как капельки холодного пота стекали у меня между грудями. Гури-ма не написала мне об этом ни слова, Гури-ма, которая любила меня, как родную дочь, которая всегда

желала мне только добра. Ее молчание можно было объяснить только одним: она знала, как и подозревала Пиши, что мой отец был самозванцем, не имевшим никакого отношения к семье Чаттерджи. Она знала, что мне и моему ребенку ничего не угрожало, потому что во мне текла другая кровь.

Я крепко зажмурилась, чтобы сдержать подступившие слезы. Всё это время в глубине души, где прячутся ничем не оправданные надежды, я лелеяла мысль, что Пиши ошиблась. Она была уже немолодой, а всё было так давно. Возможно, в ее голове всё смешалось, и она сама додумала то, о чем плохо помнила. Но теперь я не могла себя этим утешать. А что касалось угрозы моему ребенку, то кто мог знать, что за болезни были у моего отца, оказавшегося бродягой? Какие опасные гены передал он своему внуку?

Я порвала письмо Анджу на мелкие кусочки и пошла на кухню, где бросила их на горячие угли. Я смотрела, как вспыхивают, перед тем как обуглиться голубыми огоньками, клочки бумаги, испещренные строчками. «Не надо жалеть о том, чего не можешь изменить», — сказала я себе, дрожа и держась за живот. Но на самом деле я думала: «Если бы я только могла так же сжечь свое прошлое».

Тем же вечером, когда мы сидели за столом, позвонила моя мама. Она была очень взволнована из-за родившегося у нашей кузины больного ребенка — «идиота», как мама называла его.

— Я сегодня ходила к ней, чтобы посмотреть на малыша. И судя по тому, как он лежит без движения, он ничего не соображает. А его мать, бедняжка, кажется, не перестает плакать с того самого дня, как врачи поставили диагноз.

Тут ее голос задрожал от осознания своей добродетельности:

— Я подумала про себя: «Налини, сейчас не время для ложной гордости. Не дай бог, чтобы с ребенком Судхи было что-то не так. По крайней мере, по моей линии, таких проблем никогда не было за последние четырнадцать колен. Так что ты должна посоветовать свекрови Судхи сделать анализ амио-как-то-там, ну, который берут с помощью шприца». Нет, нет, девочка, не говори мне, что ты расскажешь свекрови об этом позже. Я хочу сама поговорить с ней.

Я с неохотой позвала свекровь к телефону и вернулась к столу. Села, уставившись на тарелку. Есть мне совсем не хотелось, несмотря на то что Динабандху специально для меня приготовила карри из плодов хлебного дерева. До чего же глупая у меня мать, почему она во всё вмешивается, — думала я со злостью. Теперь свекровь превратится в разворошенное осиное гнездо. Опять начнутся походы по врачам, уколы и упреки, для которых не было ни малейшего повода.

Но что-то другое обеспокоило меня, и я пока не поняла, что именно.

— Да, конечно, — услышала я голос свекрови, доносящийся из холла. Я была сбита с толку ее любезностью. Почему она не расстроилась? — Я согласна. Вы очень правильно сделали. Нет, я не буду терять ни минуты. Вам, вероятно, будет приятно знать, что я думаю точно так же: нельзя рисковать, когда дело касается наследника таких старинных и уважаемых родов, как наши. Я записала Судху на прием к врачу на следующей неделе. Да, конечно, я сразу же позвоню вам, когда станут известны результаты анализа.

Стены приемной врача были выкрашены в нежно-голубые и розовые тона, которые должны были успокаивать будущих родителей, сидящих здесь. Но нас с Сунилом ничто не могло успокоить, пока мы сидели, ерзая на мягких стульях. Я еще думала и о Судхе, которая вчера получила результаты амниоцентеза. Я специально сдвинула свою дату проведения этого теста, чтобы мы узнали о здоровье наших малышей примерно в одно и то же время. Я надеялась, Судха пошла к врачу с Рамешем, а не со своей старой противной свекровью, и он держал сестру за руку, как Сунил сейчас держит меня. Хотя сомневаюсь. В Индии мужчины так не делают, по крайней мере, я таких не встречала. Но сегодня вечером я всё узнаю, когда позвоню ей.