Съешьте сердце кита
Шрифт:
В те дни по острову победно — от Кратерной бухты до мыса Морских Львов — шествовала Одри Хэпберн, изящная девушка с одухотворенным лицом статуи. Она была непосредственна, шаловлива и по-женски умна. Она была само врожденное лукавство. Она была Великой Женщиной и тонко давала это понять в любой роли, будь то Наташа Ростова из «Войны и мира» или изломанная принцесса Анна в «Римских каникулах».
Ольга ходила смотреть эти фильмы шесть раз — отчасти потому, что ей намекнули, будто у нее такой же, как у Хэпберн, разрез глаз, отчасти потому, что больше некуда было пойти.
В обществе этой актрисы Ольга отнюдь не скучала. Она забывала и размолвку
А кроме того, приводили кондиционных китов, и в столовой она делала роскошные котлеты с чесноком и сушеным луком.
В общем питание наладилось, жить стало веселей. И Ольга жалела, что Геннадий болтается где-то там в море. У нее, видно, в крови было: она должна за кем-то ухаживать, о ком-то заботиться. У нее это, видно, было в крови…
Может, потому-то и только потому она зачастила в общежитие китообработчиков, чтобы быть в курсе, как там на промысле и где бороздит море китобоец «Буран», на котором находился Геннадий.
«Буран» ушел на север Курил и обслуживал теперь другой китокомбинат. Но в последние дни он стал перемещаться к югу…
Как-то Главный Биллибонс, яростно стукнув по столу костью домино, на секунду повернулся к Ольге и подмигнул:
— Завтра, слышь, приходит «Буран». На капитанском часе узнал. Уж ты встретишь дружка свово милово. — Он явно дурачился. — Свово разлюбезново Генку…
Ольга посмотрела на него, как на больного.
— Ты бы стучал меньше по столу, больше бы головой думал.
— А «козел» после перетягивания каната — самая умственная игра, — съязвил он. — Так что можешь не переживать за мою голову.
— И пил бы поменьше.
— Ну, не скажи… Без питья на Курилах никак невозможно. Курилы, дорогуша, — край вулканов и камней, проспиртованных людей!
Ольга покрутила у виска пальцем, и это означало, что, несмотря на «самую умственную игру», У Главного Биллибонса с умственными способностями не все в порядке.
Ольга была на комбинате, когда «Буран» бросил на рейде якорь. И она увидела Геннадия, едва тот ступил на берег. Но она его с трудом узнала: у Геннадия отросла светлая окладистая бородка. Он стал как заурядный биллибонс — в этих своих сапогах, с бородой, обветренный. Он ничем теперь не отличался от других китобоев.
Ольга в смятении отступила, но он заметил ее, подошел, дружелюбно протянул руку.
— Здорово, Оля. Как живешь?
— Ничего живу, — сказала Ольга. Он помедлил, что-то соображая в уме.
— Зашла бы вечерком, а? Я ведь скучал по тебе. Правда, скучал…
— Не знаю. — Ольга посмотрела в сторону. — Зачем? Ни к чему ведь это.
Он переступил с ноги на ногу, тоскливо поджал губы.
— Ну, если ты так считаешь… А мне было бы приятно. Знаешь, в море я еще не бывал по стольку. Меня порядком трепануло, травил до жвакогалса. Потехи было!
Ольга усмехнулась, хотя не было смешно. Он стал говорить, как завзятый мореман. Слова-то какие: жвакогалс, трепануло, травил.
Она не знала, как отнестись к нему — к его виду, лексикону, некоторой развязности. Все это могло оттолкнуть ее, потому что попахивало явной дешевкой, а на дешевку у нее был хороший
нюх. Но она видела, что вместе с тем он стал сильнее — может, не физически, может, изменения, происшедшие в нем и с ним, вовсе не выражались только внешне.Вечером она пошла к Геннадию — сделала вид, что заглянула мимоходом. Он обрадовался, и засуетился вокруг стола, освобождая уголок от груды фотопленок, и бегал вокруг электроплитки, на которой что-то жарилось и аппетитно чадило.
Ольга впервые увидела, что, как и в столовой, пол его комнаты тоже был исколот, изодран шипами сапог.
Искоса за ним наблюдая, она вдруг отметила, что бородка ему, кажется, идет.
— Хочешь сердца кита? Горячее, с пылу, с жару, как раз со сковородки. — Геннадий тут же спохватился: — Или кофе со сгущенкой?..
Она бездумно сказала, не сообразив даже, что их роли странно переменились: — Хочу сердца.
Он положил ей на изящную японскую тарелочку несколько .ломтиков.
Ольга машинально жевала эти ломтики — они имели приятный вкус говяжьей печени. Потом она отодвинула тарелочку и о чем-то случайно начала говорить.
Он подсел к ней — в комнатушке кровать была единственной «мягкой» мебелью — и, в свою очередь, поведал о приключениях на китовом промысле.
Он говорил снисходительно к самому себе, к своим промахам и заблуждениям. Он что-то усвоил и принял, а что-то презрел и постарался забыть.
Рука Геннадия тронула ее талию, она легла на талию доверительно и по-братски — может, потому Ольга не оттолкнула его, не дернулась в испуге. Ольга даже подумала, что на такую руку приятно опереться. Почему бы и нет?.. Рука была неожиданно крупной, мозолистой, с обломанными ногтями.
Все-таки Ольга отодвинулась т— легко, чтобы не обидеть его, потому что ведь он ничего такого в мыслях не имел… Вдруг она поняла, что не испытывает к нему прежнего влечения, да ведь и он был не тот, не прежний. Что-то было в нем к лучшему, и что-то в ней успокоилось.
Мир показался простым и ясным.
Незаметно для себя Ольга придвинула тарелочку с синей каймой. Доедая ломтики сердца, она пришла к выводу, что и сама изменилась. Что завтра — именно завтра, не откладывая и не торгуясь с совестью, — пойдет и скажет насчет того вина, которого завезли на миллион… Она еще не знала, кому следует об этом сказать. Но она скажет. Надо будет — напишет. Надо будет — закричит. Она не станет презрительно коситься на Витьку Биллибонса. Она возьмет его в оборот. Сделает ему совсем красивую жизнь. Уж на это у нее сил хватит.
Над морем рокотала гроза.
Такой грозы Ольга не видала. Затейливые рисунки ее молний пропитывали коричневую штору на окне. Штора как бы тлела и дымилась. Она готова была вспыхнуть жадным бесноватым пламенем.
Ольга смотрела на штору, и ей чудилась световая реклама больших городов. «Пейте томатный сок?» — требовали торопливо бегущие неоновые буквы. «Храните деньги в сберегательной кассе!» — убеждали они. Но если бы Ольга была рекламодателем, то повелела бы написать на крышах всех городов неоном, аргоном, чистым пламенем: «Охотьтесь на львов!», «Покорите пустыни и обуздайте моря!», «Пейте ледниковую воду высокогорий!», «Ешьте сердце кита!» Плохо, что нет такой рекламы. Она должна быть. Люди должны знать вкус, цвет и запах крутого таежного чая. Они должны научиться ценить удобства палаток и судовых кают — это нехитрое жилье воспитывает много надежного в человеке. Оно вырабатывает иммунитет против ветра ледяных пустынь и зноя тропических дебрей.