Серотонин
Шрифт:
От нашей жизни в Клеси у меня осталось всего две фотографии, полагаю, нам слишком многое надо было успеть прожить, чтобы тратить время на селфи, ну и кроме того, в те годы это еще не вошло в привычку, социальные сети находились в зачаточном состоянии, если вообще существовали; да, реальная жизнь тогда была куда насыщеннее. Оба снимка были сделаны, мне кажется, в один и тот же день, в лесу неподалеку от Клеси; я не устаю поражаться: дело было, по-моему, в ноябре, но все на этой фотографии – и свежий яркий свет, и глянец листвы – наводит скорее на мысли о ранней весне. На Камилле короткая джинсовая юбка и джинсовая куртка. Под курткой белая рубашка с узором из ягод, завязанная на талии. На первой фотографии ее лицо освещает радостная улыбка, она буквально светится от счастья, и сегодня мне даже дико подумать, что источником ее счастья был я. Вторая фотография порнографическая, это единственный ее порноснимок, который я сохранил. Ее ярко-розовая сумочка валяется рядом в траве. Она стоит передо мной на коленях, взяв мой член в рот, ее губы сомкнуты на середине головки. Закрыв глаза, она так сосредоточилась
Я жил с Камиллой уже два месяца, а в Клеси чуть больше года, когда умер владелец дома. В день его похорон шел дождь, в январе в Нормандии это в порядке вещей, но проститься пришла почти вся деревня, сплошь одни старики, – он свое пожил, услышал я, следуя за траурным кортежем, грех жаловаться, священник, насколько я помню, приехал из Фалеза, это в тридцати километрах от Клеси, а учитывая дезертификацию, дехристианизацию и всякие прочие «де», у бедного кюре работы было по горло, он беспрестанно мотался туда-сюда, но эти похороны особой сложности не представляли, простой смертный, почивший в бозе, регулярно причащался, его верность церкви была безупречной, истинный христианин отдал Богу душу, так что он мог уверенно сказать, что покойный по праву займет свое место подле Господа. Разумеется, присутствующим здесь двоим его детям позволено плакать, ибо слезный дар, полученный человеком от Бога, ему необходим, но негоже предаваться страхам, ведь скоро все они встретятся в лучшем мире, избавленном от смерти, страданий и слез.
Означенных детей мы узнали сразу, они были лет на тридцать моложе всех остальных обитателей Клеси, и я почувствовал, что его дочери хочется поговорить со мной, но она никак не может решиться, я подождал, пока она сама подойдет ко мне под холодным нудным дождем, когда могилу медленно забрасывали землей, но ей удалось собраться с духом только в кафе, куда все пришли после траурной церемонии. Значит, так, ей, конечно, очень неловко, но мне придется переехать, дело в том, что отец продал дом по договору пожизненной ренты и голландские покупатели хотели бы поскорее вступить во владение, по идее, он и сдавать-то его не мог, это возможно только в случае, если помещение уже занято и продавец сохранил за собой право пользования, и тут я понял, что они в полной жопе в плане финансов, сдача в аренду жилья, проданного с пожизненной рентой, практикуется крайне редко – в связи с тем, прежде всего, что с жильцами, бывает, хлопот не оберешься, если они не съезжают. Я попытался сразу ее успокоить: со мной хлопот не будет, у меня все в порядке, я на зарплате, но неужели у них настолько все плачевно? Увы, да, именно что плачевно, ее муж недавно потерял работу в Graindorge, для этого предприятия настали трудные времена, а вот это уже было прямое попадание и непосредственно касалось моей работы, вернее, моей постыдной некомпетентности. Компания Graindorge, основанная в 1910 году в Ливаро, после Второй мировой войны занялась также камамбером и пон-левеком и пребывала когда-то в зените славы (будучи бесспорным лидером по производству ливаро, она занимала вторые строчки в рейтингах производителей двух других сыров нормандской триады), но в начале нового столетия вошла в кризисную спираль, закручивавшуюся все туже, вплоть до момента, когда в 2016 году Graindorge была выкуплена компанией Lactalis, мировым лидером молочной индустрии.
Я был более чем в курсе ситуации, но дочери своего домовладельца ничего не сказал, бывают в жизни минуты, когда лучше заткнуться, да и вообще гордиться тут нечем, мне не удалось помочь предприятию ее мужа и тем самым сохранить его рабочее место, но я заверил ее, что ей в любом случае нечего опасаться, я освобожу дом в кратчайшие сроки.
Я проникся искренней симпатией к ее отцу, и он, я это чувствовал, тоже хорошо ко мне относился, время от времени заходил ко мне с бутылкой, старики любят выпить, что им еще остается. С его дочерью мы сразу понравились друг другу, она обожала отца, это было видно, ее дочерняя любовь казалась непритворной, всеобъемлющей и безоговорочной. Однако нам не суждено было увидеться вновь, и мы расстались, понимая, что никогда больше не увидимся, обо всем позаботится агентство недвижимости. Такие ситуации постоянно случаются в жизни человека.
Откровенно говоря, я не испытывал ни малейшего желания жить в одиночестве в доме, где мы жили с Камиллой, как и ни малейшего желания жить где-то еще, но ничего не поделаешь, надо было пошевеливаться, ее стажировка действительно подходила концу, нам оставалось от силы несколько недель, а вскоре счет пойдет на дни. И разумеется, по этой причине, в основном и практически исключительно по этой причине, я решил вернуться в Париж, и уж не знаю, какая такая мужская стыдливость, откуда ни возьмись, заставила меня в разговорах с окружающими и даже с ней самой обосновывать свой переезд другими соображениями, к счастью, она не вполне попалась на удочку и, слушая мой рассказ о профессиональных амбициях, бросила на меня нерешительный, огорченный взгляд, и ведь на самом деле, жаль, что мне недостало мужества просто сказать ей: «Я хочу вернуться в Париж, потому что люблю тебя и хочу жить с тобой», она, наверное, подумала, что у мужчин есть свой потолок, я был ее первым мужчиной, но мне кажется, ей не составило труда догадаться о мужском потолке.
В принципе, моя речь о профессиональных амбициях не была стопроцентной ложью, работая в РДСЛ, я осознал, насколько узки рамки моих возможностей, настоящая власть была у Брюсселя или, по крайней мере, в органах центральной администрации, состоящих на прямой связи с Брюсселем, туда-то мне и надлежало бы отправиться, чтобы мой голос услышали.
Вот только на этом уровне вакансии появлялись редко, гораздо реже, чем в какой-нибудь РДСЛ, и мне понадобился почти год, чтобы добиться своего, но в течение этого года я так и не удосужился поискать другую квартиру в Кане, весьма посредственный апарт-отель «Адажио» на четыре ночи в неделю меня устраивал, собственно, там я и уничтожил свой первый детектор дыма.Почти каждую неделю, в пятницу вечером, в РДСЛ устраивались корпоративные вечеринки, отлынивать от них было никак нельзя, и мне так, по-моему, никогда и не удалось сесть на поезд в 17.53. Поезд, отправлявшийся в 18.53, прибывал на вокзал Сен-Лазар в 20.46, я уже говорил, что знаю, что такое счастье и из чего оно состоит, и очень хорошо понимаю, о чем речь. У всех влюбленных есть какие-то свои ритуалы, ритуалы пустячные, в чем-то комические, о которых они никому не рассказывают. Мы, в частности, начинали выходные пятничным ужином в брассери «Моллар», прямо напротив вокзала. Я, если меня не подводит память, неизменно заказывал морских улиток под майонезом и омара «Термидор», и всякий раз это оказывалось очень вкусно, так что я не испытывал никакой потребности пробовать там другие блюда, у меня даже желания такого не возникало.
В Париже, сняв на улице Дез-Эколь милую двухкомнатную квартирку, выходящую во двор, я поселился менее чем в пятидесяти метрах от дома, где жил в студенческие годы. При этом я не могу сказать, что наша жизнь с Камиллой напоминала мне студенческие годы; все преобразилось, во-первых, я уже не был студентом, а главное, Камилла сильно от меня отличалась, она оказалась начисто лишена той легкомысленности и пофигизма, которые были присущи мне, когда я учился в Агро. Общеизвестно, что девушки серьезнее относятся к учебе, это банальное, но, судя по всему, верное утверждение, впрочем, не о том речь, я был всего на десять лет старше Камиллы, но что-то ощутимо изменилось, ее поколение вращалось совсем в другой атмосфере, это касалось всех ее приятелей, где бы они ни учились: они были вдумчивы, трудолюбивы и придавали огромное значение успехам в учебе, словно догадывались, что во взрослом мире, недоброжелательном и сложном, с ними цацкаться никто не будет. Когда им необходимо было расслабиться, они надирались всем скопом, но даже их пьянки ничего не имели общего с нашими: они пили беспробудно, поглощая со страшной скоростью огромные дозы алкоголя, словно для того, чтобы как можно скорее отключиться, так, должно быть, напивались шахтеры во времена «Жерминаля» – это сходство усиливалось еще и оттого, что в моду снова вошел абсент запредельной крепости, а им действительно можно было нажраться в рекордные сроки.
В отношениях со мной Камилла проявила ту же серьезность, что и в учебе. Я вовсе не имею в виду, что она была со мной чопорна или строга, напротив, она веселилась от души, хохотала по пустякам и порой вела себя совсем по-детски, например накидываясь вдруг на батончики «Киндер Буэно», ну и так далее. Но мы все-таки жили вместе, у нас были серьезные отношения, самые серьезные в ее жизни, и у меня от волнения буквально перехватывало дыхание всякий раз, когда по ее взгляду, обращенному на меня, я угадывал всю серьезность и глубину ее чувства – на такую серьезность и глубину в девятнадцать лет я был не способен. Возможно, это было вообще характерной чертой молодых людей ее поколения – я знал, что, по мнению друзей и знакомых Камиллы, она «вытащила счастливый билет», определенная стабильность и буржуазность наших отношений отвечали каким-то ее сокровенным потребностям – и пятничные ужины в старомодной брассери начала прошлого века, а не в каком-нибудь тапас-баре на Оберкампфе, кажутся мне весьма симптоматичными для мира грез, в котором мы пытались жить. Внешний же мир был жесток и беспощаден к слабым, почти никогда не сдерживал своих обещаний, и, видимо, только в любовь еще и можно было верить, больше ничего не осталось.
«Зачем к видениям минувшим мне стремиться? – вопрошал поэт. – Хочу я грезить, но без слез» [26] , – добавлял он, как будто нас кто-то спрашивает, мне же достаточно будет сказать, что наша история продлилась чуть больше пяти лет, пять лет счастья – это немало, я столько и не заслужил, но закончилась она чудовищно глупо, такое вообще не должно случаться, и тем не менее случается, и случается каждый день. Господь Бог – посредственный сценарист, к такому выводу я пришел на пороге пятидесятилетия, да вообще Бог – это посредственность, все его творение несет на себе отпечаток приблизительности и недоработки, а то и самой обычной, незамутненной злобы, но, разумеется, бывают и исключения, перспектива счастья не могла не существовать хотя бы в качестве приманки, ну ладно, что-то меня заносит, не будем отклоняться от темы, а моя тема – это я, не поручусь, что это самая увлекательная тема на свете, но уж какая есть.
26
А. де Ламартин. Первое сожаление. Перевод И. Кузнецовой.
За эти годы я не раз испытывал профессиональное удовлетворение, и порой даже – как правило, во время моих командировок в Брюссель – у меня возникала иллюзия, что я очень важный человек. Уж наверняка поважнее, чем когда я сочинял рекламные кричалки во славу ливаро, теперь я все-таки играл определенную роль в выработке позиции Франции по вопросу ее участия в общеевропейских расходах на поддержку сельского хозяйства, и хотя этот бюджет, как я вскоре убедился, являлся самым крупным в Европе, а Франция – самым крупным бенефициаром этой поддержки, число занятых в агроиндустрии оказалось просто слишком велико, чтобы побороть тенденцию к спаду; я постепенно пришел к заключению, что французские фермеры просто обречены, и потерял интерес к этой должности, как и ко всем прочим, я понял, что мир не входит в список вещей, которые я в состоянии изменить, есть люди более амбициозные, умные и целеустремленные, чем я.