Чтение онлайн

Роберт стоял в сувенирной лавке и вертел в руках тропическую раковину (до этого осушив целый кувшин шипучего розового вина) и вдруг заметил Магду, проходящую мимо, шаркающую туфлями на веревочной подошве. И четверти часа не прошло, как его ладони уже сжимали сбоку ее груди, кончики пальцев пробегали по ключицам, по шее, по низу подбородка, исследовали внутреннюю поверхность ее обнаженных раскинутых рук. Твое тело — это ты сама. Я хочу увлечь тебя путешествием по упругой коже вокруг твоего пупка, которая, по-моему, имеет вкус лесного ореха, — Роберт прижался губами к полоске на ее животе, — я прошу тебя сейчас целиком сосредоточиться на нескольких важнейших точках твоего тела, которыми затем я смогу обладать, — он чувствовал твердую косточку под густыми волосами на поразившем его воображение лоне, похожем на заросли бирючины. «Я люблю тебя», —

несколько раз повторил он испуганно. Позже, когда они снова заговорили, оба пришли к выводу, что гостиничный номер стал похож на комнату после обыска. Ее матерчатые туфли обнаружились на тумбочке, белая блузка валялась поверх телефонного аппарата, его дорожная сумка опрокинулась, из нее высыпались книги и дорожные карты.

Он посмотрел на нее с возмущением.

— Этих твоих китов не было уже на следующее утро.

Она виновато улыбнулась и предложила продолжить игры на воздухе.

Но она молчала. Молчала тогда и во все последующие дни, даже в такие минуты, когда это казалось невозможным. Что странного в том, что тебя волнуют чувства возлюбленной? Но вместо объяснения, которое, по моей мысли, должно было успокоить меня, она отворачивалась и принималась искать сигареты. Она могла болтать без умолку о пустяках, рассказывать запросто и со всеми подробностями о том, как ей удалось отправить красный «купер» вместе с его хозяином обратно в Квебек, но лишь после долгих расспросов давала понять, что ее представление о разрезе глаз того юноши остается неизменным, по ее мнению, у него самые синие и самые милые глаза, которые ей когда-либо приходилось встречать. Роберт напряженно следил за ней и, увидев выражение ее лица, побледнел.

Как-то раз она взяла его с собой в Гаспе. Открыла калитку, прошла первой на веранду, где познакомила его со своей матерью, сидевшей на плетеном стуле. Он, пораженный, спросил ее чуть позднее, как это ее матери удалось навсегда остаться такой печальной, такой на редкость молодой и хрупкой. Магда не ответила и лишь спросила, пойдет ли он вместе с нею в порт за кальмарами. На рынке они поссорились, и он ушел, оставив ее там одну.

Ночью он позвонил ей домой. «Мне бы смешить тебя и веселить, а вместо этого я тебя мучаю», — сказал он жалобно. Она ответила ему сонным голосом, но тоже миролюбиво. Он спросил, о чем она думала в ту минуту, когда он позвонил. «Но я же спала!» — возмутилась она. Роберт повесил трубку.

Магда сделала выводы. Пригласив его в следующий раз в дом и сад своего детства, она усадила его и положила ему на колени фотоальбом. В то время как мать, оставаясь на заднем плане, подрезала розы на газоне и посылала им то и дело многозначительные взгляды, Магда комментировала снимки, прильнув к плечу Роберта: «Вот здесь мне восемь лет, здесь десять, вот наша собака, тут мы с мамой на пляже, а вот я болею, тяжело». И, покорная его расспросам, она рассказала о своих видениях в бреду, о больничной койке и об испуганных глазах матери, которая во время посещений обязана была надевать марлевую повязку. «Я хотела, чтобы она поскорей ушла, как и все остальные, мне вообще-то было уютно во влажном тумане моих грез».

Днем они совершили альпинистскую вылазку. Роберт снова взялся расспрашивать Магду о матери. Он спросил, потому что по ее спине заметил, что она замирает, когда об этом заходит речь. Магда карабкалась на гору и оттого рассказывала чуть заикаясь. Ее мать немка, в 1936 году ей посчастливилось связать судьбу со своим избранником, единственной любовью в ее жизни; они поженились, муж — чешский инженер, еврей. Восемь лет спустя она не смогла защитить его. Она не сумела как следует спрятать его в их домике в горах Моравии с кустами тутовника вокруг и качелями во дворе, с собакой, кроликами, курами и аэродромом неподалеку. Отец Магды переводил сообщения английского радио для партизан. Однажды сентябрьским утром появились грузовики и люди в сапогах и черных беретах, с тех пор она больше никогда его не видела. «Не пытайся меня утешать, — сказала она, не успел он даже пальцем пошевелить. — Это горе моей матери, а не мое. Смотри, видишь там море?»

Но вскоре после этого разговора он стал беспрепятственным свидетелем того, что происходило в ее душе. Она не могла отвернуться, сделать беспечную гримаску, отразить его любопытство какой-нибудь банальностью, потому что спала. Его разбудила дрожь в ее ногах. Вначале он только прислушивался. Затем открыл глаза, увидел лунный свет, заливающий комнату, и приподнялся в постели,

чтобы разглядеть получше лицо спящей возлюбленной, которой явно не хватало воздуха. Он прозревал ее видения. Узнавал места, по которым она сейчас блуждала. Бетонный тоннель катакомб, что, петляя, уходил в неизвестность. Двор, который регулярно обшаривали прожектора, но так и не могли добраться до одного из самых дальних углов. Поворот винтовой лестницы, ведущей в комнату, где были стол и спинка придвинутого к нему вплотную опустевшего стула. Это она ему рассказала. Рассказала, что тем сентябрьским утром именно ей пришлось открывать дверь. Так обычно и бывало. Ребенок бесстрашно распахивает дверь, вызывает своим невинным видом невольное сострадание и тем самым дает возможность взрослым, укрывшимся в глубине дома, закончить свои тайные дела. С того дня, как, грубо оттеснив ее, немецкие солдаты ворвались в дом, ее мучает мысль о последствиях движения ее детской руки, отодвинувшей задвижку запора. Она вспоминает, как выглядело укрытие ее отца, и хочет знать, что ему потом пришлось пережить.

Он убирает прядь волос, упавшую ей на лицо. Легонько трет ей виски. Стараясь не разбудить, кладет ладонь ей на лоб. Теперь она успокоится, утешится, а если прервать сон, он почти наверняка приснится опять, и у дракона появится еще одна уродливая голова. Магда перевернулась на бок, ее дыхание стало спокойнее. Он отыскал ее на дороге ее странствий и сумел убедить вернуться, с этой минуты она прекратит свои бесплодные поиски. Роберт видит, что черты ее лица обмякли, она передвинулась и, вздохнув, раскинула ноги. Преодолев нечеловеческим усилием примитивный инстинкт, он встал с постели и вышел на улицу.

Слева от гостиницы начинались скалы. В свете луны он легко нашел тропинку. Должно быть, начался отлив, прибой было еле слышно. И вот он увидел маяк на мысе, уходящем в море. В глубине пролегла бухта. Он спускался вниз и чувствовал, как с каждым шагом в нем возрастает томление. Когда до пляжа оставалось всего несколько метров, он поскользнулся, спрыгнул вниз, приземлился на обе ноги и побежал, как безумный, вдоль кромки океана.

Он привык к ее отсутствию. На второй год привык жить один в доме и спать в постели, зная, что она может вернуться в любое время, но пока что не возвращается. На него напала апатия, граничащая со слабоумием. По субботам он проходился с пылесосом по всем комнатам, затем шел в магазин за продуктами на неделю, привычно, хотя и безо всякого интереса, покупал цветы. Ежедневно вычесывал, кормил и выводил на прогулку всех трех собак. К чему огорчаться при виде ее платьев и туфель в шкафу? Ведь она не умерла.

Нет, не умерла. Осенью 1981 года в институт, для которого она выполняла переводы, принесли письмо. Она написала своим красивым, изящным почерком, мол, сожалеет о том, что не завершила последней работы, извиняется и шлет всем сердечный привет, на письме стоял штемпель Парижа.

— Ты поедешь туда? — спросила его сестра Элен.

— Нет, и не подумаю, — ответил он и снисходительно улыбнулся в ответ на ее удивление.

Эрик и Нелли его тоже не понимали. «Но почему, почему?» Он поставил локти на стол, закрыл глаза и в эту минуту услышал голос Эрика: «Если хочешь, я поеду с тобой».

Как мне им объяснить? — думал он про себя, взвешивая несколько возможностей. Во-первых, я убежден, что Магды нет либо уже нет в Париже. Как было бы глупо, согласитесь сами, Эрик и Нелли, мчаться туда сломя голову и там бродить по бульварам… нет, не потому, что мне не нравится город, сейчас осень, туристы понемногу разъезжаются, на деревьях еще повсюду густые кроны, завсегдатаи знаменитых кафе, как встарь, ведут свои нескончаемые споры, но, взгляните правде в глаза, можно ли это себе представить всерьез? Магда сидит за столиком в углу, перед ней недопитый бокал вина или чашка кофе со сливками, она поднимает глаза и при виде нас вся лучится от радости…

Роберт решительно встал. Может быть, взять и так прямо и сказать им, в чем дело? Я породнился с этой щемящей неизвестностью. Может быть, в этом для меня и заключается покой. В этом глубоко личном деле я утратил потребность что-либо предпринимать. Я часто прогуливаюсь по пляжу. Часто слушаю по ночам шум дождя. Если при этом мне вспоминается жена, то чаще всего на ум приходят наши субботние завтраки, стол, покрытый белой скатертью, аромат кофе и свежего хлеба и теплые, разморенные сном собаки, которые всей тяжестью приваливаются к нашим ногам.