Серьезные мужчины
Шрифт:
– Я видел сегодняшнюю статью.
Постепенно все головы повернулись к Айяну, и разлетелась новость: Ади пропечатали в «Таймс оф Индиа».
Туалетные очереди частично распались, и люди подтянулись к Айяну, развернувшему свой экземпляр газеты. Внизу девятой страницы была статья «Юный гений может назвать по памяти первую тысячу простых чисел». Рядом – эффектная фотография сияющего Ади. На фотографии он был с чем-то вроде слухового аппарата. Айян, увидев статью, молча проклял репортершу и фотографа. Но никто не заметил, что наушник у Ади в правом ухе – которое слышит. Даже Оджа. Такое в глаза не бросается.
Кто-то из женщин поставил ведро на пол и протолкался поближе к газете.
– Но я что-то не понимаю, а чего такого мальчик сделал, – сказал кто-то.
И тогда, в легкой вони мочи, дерьма
– От застройщика поступило очередное предложение, – сказал один мужчина. – Что ты думаешь, Мани? Продаем?
– Почем?
– Я слыхал, предлагают двенадцать лакхов за каждую комнату.
– Продаем, – сказал Айян. – Продаем и валим отсюда. Нам нужно жить в нормальных квартирах. Сколько еще нашим детям обитать в этом аду?
– Но мы же привыкли, а?
– Наши дни, друг мой, сочтены. Переезжать нужно ради детей.
Айян стоял на крыльце Института перед доской у главного входа. Записывал «Мысль дня»:
Хотите понять Индию – не говорите с англоговорящими индийцами. – Салман Рушди
Ади ждал в сторонке, рядом с лифтами. На нем был его любимый наряд – синяя рубашка с коротким рукавом, белые джинсы и липовые «найки». Его призвали брамины. Они прочитали статью в «Таймс» и позвонили Айяну на мобильный. Хотели сами увидеть гения-далита, хотя обозначили это несколько иначе. Айян не смог отказаться от развлечения поглядеть, как эти великие умы станут увиваться вокруг его сына, выражая свое величественное признание его детской одаренности. Гений с гениями – вот как они это обернут. Но он не сомневался, что сегодня – последний день гениальности Ади. Накануне вечером, на битумной террасе БДЗ, он сказал сыну, что игра окончена. Не будет у него больше новых умных фразочек, чтобы ляпать их посреди урока, не возникнут больше у него в руках вопросы к викторине, не по явятся новые статьи в газетах. Ади грустновато кивал, но понял, почему так. Игра, как заставил его повторить отец, окончена.
Ади у отца на работе нравилось, хотя от слова «Институт» он впадал в ужас. Море тут было так близко, но к черным камням допускались только люди с особыми пропусками. Сад здесь – плоский и зеленый, и в нем ничего не происходит. Вороны гоняются в небе за цветными птицами. И все тут далеко от всего остального. Но больше всего Ади полюбился лифт. Ему нравилось, как по цифрам крался свет. И гул, будто старик собирается чихнуть. Отец говорил, что лифт – это робот, и от этого лифт нравился Ади еще больше. Он тут бывал много раз. Отец часто привозил их сюда с матерью по воскресеньям. Они сиживали на камнях у моря, или гуляли вокруг зданий, или катались на лифте. По воскресеньям тут все пустовало. Но сегодня был рабочий день. И полно людей. И поэтому Ади в лифте помалкивал, хотя все ему улыбались. От них очень приятно пахло. Они пахли, как внутри автомобиля. Не такси, а настоящего. Он однажды сидел в автомобиле у Л. Шрини. Запах автомобиля ему нравился.
Они вышли на третьем этаже. Дверь открылась, и куча народа захотела войти внутрь. Вот бы ему всю жизнь кататься на лифте. Но отец взял его за руку, и они пошли по самому длинному на свете коридору. Он и раньше его видал, по воскресеньям. Коридор лучше, когда темный и пустой. Тогда он похож на дорогу из комиксов. Люди в коридоре смотрели на него и улыбались.
– Это же он, да? Гений? – спросил один мужчина.
Ади улыбнулся. Ему нравилось, когда его называли гением. Совсем не то же самое, что «особый». Всех детей-инвалидов называли особыми, а он не верил, что взаправду инвалид. Он слышал без аппарата, просто одним правым ухом. Он беспокоился, что, раз игра окончена, как сказал отец, люди станут опять называть его особым. В конце коридора они остановились перед дверью слева, на которой значилось: «Заместитель директора Джана Намбодри».
– Готов? –
спросил отец.– Готов, – ответил Ади.
Айян постучал дважды и открыл дверь. Человек с копной седых волос вроде удивился, увидев их, но потом встал с кресла и улыбнулся. С ним было еще трое мужчин – помладше и с черными волосами. Все в джинсах. Они встали и улыбнулись. Ему нравилось, когда люди смотрели только на него и больше ни на что вокруг. Его усадили на стол, хотя он хотел на стул.
– Адитья Мани, – объявил кто-то, не глядя на него.
– Но это же мое имя, – сказал Ади, и все засмеялись.
– Скажи, Ади, почему тебе так нравятся простые числа? – по-английски спросил тот, что помельче, с белыми волосами.
– Они непредсказуемые, – ответил Ади.
– А какие еще числа тебе нравятся? – спросил мужчина.
Ади застенчиво улыбнулся, потому что именно это ему надо было делать, если он не понимал вопроса, – так научил его отец.
– Он стеснительный, – сказал отец. – И не очень разговорчивый.
– Кем ты хочешь стать, Ади?
– Ученым.
– Разумеется. Но какая область науки тебя интересует сильнее всего?
Ади застенчиво улыбнулся.
– Тебе математика или физика больше нравится?
– Физика.
– Физика, – счастливо повторили мужчины хором.
Арвинд Ачарья упивался мгновением. Он воображал, как к синему небу взмывает исполинский шар, двадцать этажей в высоту. Гондола, несшая четыре изолированных пробоотборника, – всего лишь незначительный довесок под днищем шара. Как это абсурдно непропорционально, думал Ачарья, что корзина – причина существования шара – в сотни раз меньше этого самого шара. Неэстетичное зрелище. Ему такая несоразмерность всегда претила. Поэтому он однажды презрел дирижабли – и вид маленьких белых женщин за рулем длинных седанов. Прибор и его цель должны быть соразмерны. Но потом он задумался, разумно ли это требование. Прибор – физичен, равно как и его габариты. Цель же – абстракция и потому размеров не имеет. Маленькая белая женщина – не назначение седана. Пробоотборник в корзине шара – не назначение шара с горячим воздухом. Назначение седана в том, чтобы маленькая женщина куда-то доехала, – скажем, на похороны. Назначение шара – подтвердить, что в небе есть пришельцы. Так к чему тогда вопрос о соразмерности? Более того, если назначение вселенной – производить жизнь, во что он втайне верил, тогда вселенная – громадный прибор, содержащий невообразимо обширные туманности и звездные системы и порождающий катаклизмы немыслимых масштабов – для того, чтобы создать там и сям малюсенькие ошметки жизни. Таким образом, даже в его собственной версии истины прибор был физически не соразмерен его назначению.
И после такого он неизбежно задумывался – не впервые, конечно, – нужна ли вселенной цель. Эта мысль ему тем не менее нравилась. Целая вселенная бурлит внутри, чтобы создать семена того, что когда-нибудь превратится в существование: маленькие разрозненные умы, которые станут вглядываться в небо и осознавать, что, да, вот она, вселенная. Зачем это вселенной? У нее навалом владений, чтобы ваять там безжизненные громадины. Зачем ей впихивать огромную энергию в электричество, именуемое сознанием? Вселенной же проще создать Юпитер, чем лягушку – или даже муравья. Все это неумолимо вело к вопросу, который он старательно откладывал, потому что Ачарью смущала его философская суть, а философы – третьеразрядные мерзавцы. Но Ачарья все равно им задался: так почему же жизнь? К чему все это? Такие мгновения будили в нем раздражение, и ему хотелось, чтобы кто-нибудь оставил ответ в ящике его стола опрятно отпечатанным на бумажке, чтобы прочитать его и сказать: «А, ну да, я так и думал», – после чего пойти домой и хорошенько выспаться.
Дверь отворилась, и он с досадой узрел своего секретаря. Секретарь почему-то вызывал в нем сегодня досаду сильнее обыкновенного. Жуткое привидение этот Айян Мани. Такой свеженький, такой шустрый, совершенно местный в этом мире. Совершенно безнадежно одержимый жизнью. Вечно занят, вечно что-то замышляет. Ачарью позабавило, что он кого-то считает местным в этом мире, – он не понимал, в чем функция неместного. Но все же считал, что есть местные, а есть неместные. Спросил себя: а сам-то он какой?