Чтение онлайн

Лишь искусство рыбарей, дело свое знающих,

Вытащить поможет их на Божий свет.

— Да, теперь я вижу, что вы удите рыбу вполне глубокомысленно, — заметил Голиас. — И мне нравится, что вы вкладываете в песню всю душу. Я также спою о реке, об этой реке. Не обойду вниманием и рыбалку.

Вниз по течению один только брод,

Но его перейти нельзя.

Здесь подстерег Фердиада тот,

С кем были его друзья.

Окрасилась алой кровью вода —

Сама Морриган явилась сюда,

А река стремится на юг.

Зимой рыболова у бережка

Греет из фляжки глоток.

Броня ледяная

прозрачна, крепка:

А ну-ка, еще рывок!

Корягу вытянет, но с трудом —

Сом подо льдом шевелит хвостом,

А река стремится на юг.

Зеркальная гладь недвижна, ясна;

Безмятежность со всех сторон.

Всадник промчался — взбурлила она,

Заискрилась — и снова в сон.

Ничто дремоты не возмутит —

Отраден простора широкого вид,

А река стремится на юг.

Дракону клад уберечь не дано.

Но вырвать богатство из женских рук

Вздумал родич, ныряя на дно,

Где затонул сундук.

Нырнул один, а за ним — другой:

Сомкнулись волны — тишь и покой…

А река стремится на юг.

— Замечательная песня, — зааплодировал Рыболов. — С рекой, безусловно, связано столько историй, которые полезно изучать в свободные от рыбалки месяцы. Однако, по счастью, таковых у меня не бывает. Теперь ваша очередь, — кивнул он мне.

— Я не знаю ни одной подходящей песни, — возразил я.

Рыболов взглянул на меня, как на школьника, не затвердившего урок.

— Если вы не можете остановить свой выбор на песнях других авторов, спойте свою. Я именно так всегда поступаю.

— Я не умею сочинять песен, — признался я, чувствуя свою несостоятельность. — Прошлой ночью пробовал, но…

— В самом деле пробовал? — Голиас с любопытством взглянул на меня. — О чем же была твоя песня?

— Да так, одни пустяки. — Я уже жалел, что проговорился. — Ночью, когда я дежурил, над рекой стояла луна. Река таинственно мерцала в ее лучах. Деревья — там, где они выступали из темноты, — казалось, тают в лунном свете. По воде бежали лунные дорожки; всюду лежали кружевные тени. Я слышал крылья ночных хищников и волчий вой в лесу… Но тишина казалась ненарушимой. От нечего делать мне вздумалось рассказать обо всем этом в стихах. Но дальше первой строчки не пошло.

— Но почему же? — допытывался Рыболов. — Сочинить стихотворение — все равно что связать крылатую мошку. При наличии подходящего материала — а он у вас имелся — дело всего лишь за сноровкой. Хотя, конечно, без прилежания не обойтись.

— Только и всего? — Я почувствовал, что начинаю раздражаться. — Да я почти пять часов бился! «Река была…» — вот и все, что я сумел из себя выжать. Но какой, какой она была? Черт его знает!

Голиас задумчиво смотрел на меня.

— В свое время мы об этом узнаем, — сказал он наконец.

Я не стал ему отвечать, так как не понял, что он имеет в виду.

Мы отлично провели время, и старик Рыболов на деле доказал нам, что не хвастался своим искусством управляться с удочкой. Ночью, на плоту, мы испекли на угольях обещанного им окуня. Сроду не пробовал ничего вкуснее.

Единственное, что нас огорчало, это Джонс. Мало-помалу мы привыкли воспринимать его положение как должное. О человеке судишь не по обличию. Человеческая сущность неизменна. Задатки могут быть разными — важно твое поведение. А Луций вел себя как осел. Вот мы и стали относиться к нему как к ослу. Он не владел человеческой речью, и постепенно мы перестали обращаться к нему с вопросами. Луций, со своей стороны, понимал разделявшую нас пропасть, хотя мы над этим мало задумывались. Помимо совместных трапез, он при всякой возможности старался

держаться от нас подальше.

И все же, несмотря ни на что, мы с Голиасом были счастливы.

— Даже и думать не хочется, что придется оставить плот, — сказал я ему через несколько дней после встречи с Рыболовом. Мы отдыхали после ужина, попыхивая трубками. — Говоришь, завтра мы доплывем до дороги, ведущей к Оракулу?

— По моим подсчетам, примерно в полдень. — Голиас выпустил облачко дыма. — Вернее сказать, это не дорога, а заброшенный тракт, ведущий в глубь страны от заброшенной пристани. Так что придется нам смотреть в оба.

— А как мы вернемся назад? Голиас пожал плечами.

— Там видно будет. Об этом рано пока беспокоиться. От реки до Оракула идти да идти. И Варлокские горы нелегко одолеть.

— Но ведь нам не придется карабкаться на хребты, — заметил я, — если там пролегает дорога.

— В той части Броселианского леса трудность подъема — далеко не самое опасное.

Чуть позже Голиас уснул, а я остался следить за топляками и песчаными отмелями. Вдруг прямо перед нами я увидел судно.

Речная акустика капризна. Иной раз очень тихие звуки разносятся на громадное расстояние, но порой вы не услышите грома за ближайшим поворотом. Вот почему я не услышал, что неподалеку пароход. Он возник неожиданно, разорвав тишину, извергая с дымом искры и светясь, как субботний вечер в городе.

Речное русло было достаточно широко, чтобы разминуться, но меня беспокоила наша беспомощность. Можно было попробовать оттолкнуться шестом, чтобы быть подальше от парохода. Но течение нас могло вынести еще ближе к нему. В конце концов я возложил все надежды на лоцмана. Заметив плот, он сумеет нас обойти.

Я хотел разбудить Голиаса, но раздумал. Глупо будить человека только ради того, чтобы показать ему пароход. И к тому же он бы понял, что я нуждаюсь в его моральной поддержке. А вот этого-то мне и не хотелось. Даже когда пароход устремился прямо на нас, я молчал. Понятно, что судно следует своим курсом. И только в самую последнюю минуту я заорал:

— Вы, сукины дети! Куда, к черту, ломите? Своим криком я разбудил Голиаса.

— Скорей! На помощь! — вопил я, пытаясь оттолкнуться от дна шестом. Однако Голиас бросился на противоположный конец плота, где в ужасе мотал головой Луций.

— Поздно! — рявкнул Голиас. — Прыгай! Он тут же схватил Джонса за задние ноги и столкнул в воду. Наверняка он спрыгнул вслед за ним и сам — смотреть было уже некогда. Пароход неотвратимо надвигался прямо на нас. К счастью, речные суда неглубоко сидят в воде. Я не мастер подводного плавания, но тут я превзошел самого себя. Между лопастями парохода и речным дном оказалось достаточно пространства. Когда я вынырнул, пароход был уже далеко. Я поплыл, во все горло окликая Голиаса. Он не отзывался. Течением меня стремительно относило от места происшествия.

Устав кричать, я поплыл к западному берегу. Мне пришлось проплыть милю или две, прежде чем я смог выбраться на незаболоченную почву. Я промок, озяб и устал, но не это смущало меня. Я предполагал, что мои друзья тоже поплывут в том же направлении. Но не потерял ли Голиас Джонса? Я не был уверен, умеют ли ослы плавать. И если Голиас и Луций все же спаслись, то где именно они вышли на берег?

Рассвело, и я отправился на разведку. Трудно было продираться голышом сквозь спутанную растительность. Но я упорно шел вперед, делая небольшие передышки. Около полудня я набрел на наш поврежденный плот. Он сидел на песчаной отмели неподалеку от берега. Я обрадовался возможности позавтракать, но чувство одиночества было непереносимо. В странствиях тяжело одному и тепло очага, — будь то хижина или просто шалаш на плоту, — отрадно разделить с другом. На следующее утро мне уже хотелось выть от тоски. Я решил, что больше ждать не стоит.