Серебряный осел
Шрифт:
Вот в бане-то с этими людьми и встретятся.
Если признаться, то Гавейн, несмотря на все разговоры, и сам был не прочь отвести душу в приличной бане. Особенно такой, как термы Афраниуса, слава о которых шла по всей центральной части Империи.
Великий государь построил их еще до того, как стал Птолемеем Двадцать Шестым, Отцом и Спасителем Отечества, в бытность свою правителем Ахайи.
В самый разгар гражданской войны Ачаба Иберийский стяжал себе славу нового Герострата тем, что приказал сровнять с землей знаменитый храм Тота, расположенный в сердце пустыни на границе с Эфиопией. Чем был вызван столь безумный
Афраниус, будучи человеком маловерующим, не придал происшествию большого значения. Но когда случилась вся эта кутерьма с появлением у берегов Кандии кораблей крестоносцев, он поневоле задумался. А тут еще приступили к августу Афинскому его советники и с пеной у рта стали умолять сделать пресветлому Фебу достойный подарок, чтобы преклонить милость бога на свою сторону.
Обладая безграничными запасами чувства юмора, Афраниус велел построить в Дельфах… Нет, не новый храм, алтарь или сокровищницу, а… публичные бани, по своим размерам превышающие все известные доселе.
– А почему термы?! – спросили у него приближенные.
– А что я должен построить? – осведомился он у них. – Винные погреба в честь Диониса?
Те, подумав, согласились, что винные погреба строить не надо.
«Верующие должны представать перед светлым ликом бога не только чистыми душой, но и чистыми телом», – гласил соответствующий эдикт.
Термы, вмещавшие одновременно до десяти тысяч посетителей, выглядели роскошно – хоть снаружи, хоть внутри.
Тут можно было не только расслабиться, вымывшись и пройдя сеанс расслабляющего массажа, но и вволю попировать, поиграть в кости или шашки, в индийскую «смерть царя», а также приобщиться к источникам человеческой мудрости в библиотеке и читальных залах. При этом за вход в баню взималась чисто символическая плата в четверть асса.
Очередное неловкое движение носильщиков заставило Гавейна вынырнуть из полудремы, навеянной мерным покачиванием паланкина.
– Эй, там! – рявкнул, высунувшись из-за занавесок. – Не дрова везете…
Да так и обмер.
Протер глаза. И даже ущипнул себя за бок, чтобы удостовериться, что это не сон. Потом проделал то же самое с боком Парсифаля, отчего прикорнувший блондин завопил благим матом.
– Цыц! – сунул ему под нос воин свой огромный волосатый кулак.
– Что такое, приятель? – встревожился юноша. – На тебе лица нет. Снова Ланселата на драконе увидел?
Бородач смерил его взглядом, не обещающим шутнику ничего хорошего.
– Осел!
– Ничего себе! – вскипел блондинчик. – За осла ответишь, дубина!
– Да елы-палы! Не о тебе речь! Там, на улице, наш осел!
– Где?! – не поверил охотник за святым Граалем.
– Вон! – ткнул пальцем за занавеску крепыш. – Выходит из бани!
– Да ладно тебе!
Парсифаль осторожно высунул нос из паланкина. Как он и предполагал, никакого осла поблизости не наблюдалось.
Как же, осел, посещающий на досуге термы.
Хороша шуточка.
Однако же достало бедного Гавейна. А ведь вначале потешался над «глупыми кошмарами» Парсифаля,
к счастью прошедшими со времени нелепого конфуза на причале в Брундизии.Вот ведь как вышло. Сам исцелился, а его соратник подхватил проклятую «ослиную болезнь».
– Ну и где же твой осел?
Озадаченный Гавейн пожал плечами:
– Но я только что видел, как он выходил из бани!
– Из бани?! – взревел потомок патрициев и германских ярлов. – Ты идиот!
– Я?! – Гавейн встряхнул Парсифаля за грудки. – Да ты сам…
– Нет, это ты осел! Из-за тебя мы уже чуть не свернули шею в Брундизии! Тебе всюду мерещатся ослы, а я отдувайся!
– Из-за меня?! А кто торговался из-за нескольких паршивых ауреусов с корабельщиком? На девок все выгадывал…
– Ну я же не некоторые, мальчиками не интересуюсь…
– Что?!! Что ты сказал?!
– Что слышал!
И добавил:
– Эх, правильно Атаульф таких, как ты, на кол сажал…
После чего кулак бывшего Мечехвоста соприкоснулся с челюстью белокурого потомка тевтонов.
Трудно сказать, был ли Гавейн самым плохим солдатом ордена, но вот, видимо, в кулачном бою он был не самым последним. Во всяком случае, Парсифаль вылетел вон из паланкина, хотя особенно размахнуться его спутнику было вроде как и негде.
И пока ошеломленный блондинчик катался в пыли, Гавейн, не теряя времени, кинулся туда, где скрылись тот самый осел с девкой.
Но, свернув за поворот, Гавейн оторопел.
Он оказался на площади перед рынком, вернее на рыночном заднем дворе, на котором вместе с Гавейном и несколькими торговцами было не меньше полусотни ослов, ожидавших своих хозяев, уже потихоньку заканчивавших торговлю.
В глазах воителя Круга Стоячих Камней буквально зарябило от серых морд, длинных прядающих ушей, больших черных глаз…
– Сволочь длинноухая! – прошипел Гавейн. – Замаскировался, значит? Думаешь, спрятался от меня? Все равно я тебя на колбасу пущу, слышишь ты, рапсод недоделанный?
Внезапно он обнаружил, что один из серых, а именно серебристого оттенка, молодой, кандийской, кажется, породы, при последних словах дернулся и подался назад.
– А, попался! – торжествующе заорал Гавейн. – Не уйдешь теперь!
Подскочив к жалобно вскрикнувшему животному, он схватил его под уздцы и принялся остервенело тащить на себя. Потом схватился за пояс, но вспомнил, что меч остался в гостинице, а кинжал он отдал треклятому Парсифалю.
Намотав уздечку на кулак, бородач принялся озираться в поисках какого-нибудь оружия или хотя бы камня, чтобы проломить череп проклятому превращенцу и покончить с преследовавшим его ушастым кошмаром.
– Оставь моего Оберона в покое, ты… – К разъяренному Гавейну подскочил какой-то мужичонка.
– Пош-шел прочь! – заревел не хуже осла здоровяк. – А, так вас тут целая шайка?!
От страха и злости он вообще почти перестал что-либо соображать.
– Отпусти Оберона, проклятый развратник! Люди, граждане, что же это творится? Последнего осла отбирают! Стыд уже потеряли совсем! Мало им овец с козами, так вот еще и кормилец мой понадобился!
Гавейн не успел ничего сделать, как вокруг образовалась небольшая толпа из дюжины человек.
Все крепкие, с мускулистыми узловатыми руками. У двух на поясах ножи, а на простонародных лицах, что характерно, никакого почтения к высокородному господину.