Серая шинель
Шрифт:
— Где ты был, Реут? — Назаренко, натянув на мокрое тело подштанники и брюки, подходит к Кеше.
— В деревне. — Реут кивком головы кивает на белеющие за прудом хаты.
— А почему без разрешения?
— Вы, товарищ сержант, как мне было известно, находились в пруду. А так как голого царя не отличишь от нагого солдата, то судите сами…
Реут аппетитно отхлебывает молоко и нагловато, вопрошающе смотрит на сержанта, как бы спрашивая: «Ну, что съел, а?»
— Ты знаешь, Реут, у кого хлеб отнял?
— Уточняю: купил.
— Врешь. Здесь хлеб не продают. Деньги
— Попросил…
— У голодных сирот солдатской вдовы отнял ты хлеб, вот у кого.
— Повторяю, попросил… Она пожалела бедного солдатика…
— Давай договоримся так: сейчас ни хлеб я у тебя не отберу, ни молоко не вылью. Дорогие они в наше голодное время. Грех это делать. Но если еще раз увижу такое, я с тобой такую воспитательную работу у проведу, что и на смертном одре не забудешь. К сведению: на спор я как-то сыромятную кожу рвал. Учти!
Назаренко возвращается к нам, надевает гимнастерку и садится на бережок, опустив ноги в зеленоватую, затянутую ряской воду. Вид Реута, жующего хлеб, вызывает у меня мучительное чувство голода, и, чтобы не глядеть на этого живоглота, переворачиваюсь на спину, беру фляжку с теплой водой.
Высоко-высоко в небе летит самолет. Он напоминает о том, что война все еще продолжается, и эта тишина у пруда, эта пара гусей, величаво плавающих по нему, — не на век, на время. На очень короткое время.
Командир роты созывает командиров взводов и сержантов, что-то говорит им, и вот уже слышится его команда:
— Приготовиться к построению!
Обратно идем медленнее. Если на пути сюда очень хотелось пить, то теперь в такой же степени — есть. Но в тощих солдатских сидорах лишь котелок, запасные портянки, грязноватое полотенце, обмылок да помятая жестяная кружка.
Пайки НЗ нам выдают только перед выступлением на фронт. Таков кем-то изданный приказ. Впрочем, правильный, наверное, приказ: мы все равно бы их поели. К тому же бумажные пакеты с сухарями в вещмешках быстро рвутся. К нашему удовольствию, конечно.
Когда солдаты не воюют
Сижу под арестом на гауптвахте. Посажен на трое суток капитаном Пугачевым. За что? Официально «за потерю бдительности при несении службы часовым». А если неофициально? Неофициально — не знаю.
Вчера ночью я стоял часовым возле штаба батальона. Вот тут рядом, в десяти метрах от губы.
Штаб батальона располагается в такой же, как и все, саманной хате, из которой по решению сельсовета временно выселены хозяева. В половине хаты дислоцируются писарь батальона и ординарец начальника штаба. Вторую половину занимает Пугачев.
Ночью на село неожиданно налетел шальной немецкий самолет. Иначе, как шальным, его не назовешь. Сбросив несколько бомб и постреляв для острастки из пулеметов, он улетел. Ни жертв, ни пожаров.
Назаренко для порядка обругал немца, разбудившего нас, и снова улегся спать. Я последовал его примеру, так как до заступления на пост у меня было добрых два-три часа.
…Перед рассветом Лобанок будит меня и приказывает сменить Реута, стоящего на часах у штаба батальона.
Иду по спящему селу. Со сна малость зябковато. Поеживаюсь, потом делаю несколько махов руками, пытаюсь согнать остатки сна. Кажется, помогает. Во всяком случае, становится теплее.Я люблю смотреть на спящие деревни. В этом есть какое-то труднообъяснимое очарование. Дома как люди. Уставшие за день от духоты и сутолоки, они уже успели отдохнуть в тишине и прохладе ночи, но все еще дремлют, прикрыв окна-глаза ставнями с давно облупившейся краской. Ни звука, ни шороха. Даже колодезные «журавли» и те, кажется, отдыхают, подняв к бледно-голубому небу тонкие длинные шеи.
Реут, зябко потирая ладони, уходит. Беру винтовку на ремень и делаю первый обход вокруг порученного мне для охраны и обороны объекта.
Шаг, другой, пятый… Где-то на десятом или пятнадцатом внезапно застываю на месте, как противотанковая надолба: у нижней ступеньки крыльца из земли торчит стабилизатор немецкой фугаски.
В мгновение ока становится жарко, от неожиданности глаза, я ощущаю это, медленно лезут на лоб.
Бомба, настоящая немецкая фугасная бомба торчит, как заноза, у самой стены хаты. Ясно, что она замедленною действия и в любую секунду может разнести наш батальонный штаб.
Не отдавая толком отчета в том, что делаю, загоняю патрон и патронник и одиночный винтовочный выстрел гремит по селу.
— Тревога! Тренога!
Батальон вскакивает. У моего плеча распахивается окошко, и, писарь штаба, лысенький, толстенький кооператор с носом-пуговкой выглядывает наружу.
— Чего орешь? Чокнулся, что ли?
Я показываю штыком на бомбу, и лысая голова писаря со скоростью пушечного ядра исчезает в окошке. В хате слышится его писклявый голос.
С поста я уходить не имею права и поэтому своей безопасности ради бегу вокруг хаты на противоположную сторону. Из окошка, ведущего в сад, выпрыгивает капитан Пугачев и бежит к щели, вырытой поблизости. Командир батальона оттесняет любопытных подальше от бомбы, приказывает вызвать сюда саперов.
— Ты часовой? — спрашивает меня комбат.
— Так точно, товарищ майор.
— Когда заметил бомбу?
— Только что…
— А стрелял зачем? Зачем всполошил людей? Надо было мне доложить.
К майору протискивается Назаренко в нательной рубашке с засученными рукавами и с карабином на ремне.
— Товарищ майор…
— Что тебе, Назаренко?
— Не надо саперов. Дозвольте, я посмотрю эту бомбу. Уж больно неглыбко зарылась она в землю.
Сержант подходит к комбату ближе, что-то говорит ему на ухо.
Тот приказывает связистам принести катушку с телефонным кабелем, удаляет всех любопытных и разрешает Назаренко осмотреть бомбу.
Мы лежим на другой стороне улицы и видим, как Семен с петлей из кабеля осторожно приближается к стабилизатору, осматривает его со всех сторон и вдруг смело берется за него руками. В следующее мгновение он выдергивает его из земли вместе с частью корпуса бомбы и поднимает высоко над головой.
Кто еще спал в селе, то наверняка проснулся от громового хохота. Не смеются лишь комбат и капитан Пугачев.