Чтение онлайн

У Эльзы не было сколько-нибудь сильного материнского инстинкта, но все же, когда она слышала о племянниках, видела малышей Карла или встречала на побережье Айю, которая шла с девочкой на руках, ведя за собой мальчика, ее одолевала зависть и неясная тоска. Может быть, ее прельщало не столько существование самих детей, как особое положение матери. В такие моменты ей хотелось, чтобы и у нее было маленькое живое существо, которое можно водить за руку, показывать и наряжать, как куклу. В некоторых случаях дети бывают очень уместны в жизни и дополняют обстановку, как картина над диваном в гостиной или ваза с фруктами на столе, — собачки и кошечки не могут их заменить, каких бы редких пород они ни были.

Маленький Саша до сих пор довольно хорошо выполнял эту роль, но Эльза поняла его значение, только потеряв его. Теперь Саши больше не было, и Эльза сразу же почувствовала, что в ее жизни недостает важного украшения. Временами она даже грустила, но грусть эта носила эгоистический характер: всех матерей считали святыми, она тоже хотела быть святой. Но судьба лишила ее этого исключительного положения. Не помогал ни толстый кошелек Кланьгиса, ни нетерпение Эльзы — природа не прощала человеку его ошибок.

Другой женщине в подобных обстоятельствах оставалось бы примириться с невозможным и отцвести пустоцветом. Эльза была не из таких. Обладая практическим умом и изворотливостью, она находила компромиссы в любых обстоятельствах. В данном случае компромисс заключался в том, что она присвоила себе недозволенную свободу. Однако она не хотела наживаться односторонне и сознавала, что и потерпевший имеет право получить удовлетворение в виде какого-то полезного эквивалента. Если один занимается запретным, то и другому следует позволить то, что ему было запрещено, — мы квиты, господин Кланьгис, и вы не имеете права упрекнуть меня. Но, чтобы положение ее было еще устойчивее, Эльза устроила так, что Кланьгис первый переступил границу дозволенного. После этого в ее руках оказалось сильное оружие против всех упреков мужа:

— Ты первый обидел меня!

С самого начала супружеской жизни Эльза держала Кланьгиса в ежовых рукавицах и достигла того, что трактир — этот зеленый оазис, где мучимый жаждой верблюд чувствовал себя замечательно, — стал для него запретным местом. Каждый раз, как только мельник тайком ускользал в трактир, Эльза устраивала ему такую головомойку, что у горемыки надолго пропадала охота повторить проделку. Теперь она сделалась удивительно терпимой, и гнедой жеребенок, однажды безнаказанно побывавший в овсяном поле, не замедлил попытать счастья вторично. Когда и в этот раз Эльза ничего не сказала, Кланьгис стал смелее и через вечер отправлялся в трактир. Вскоре он полностью вошел в прежнее русло, и Мартын Зитар не без причины радовался возвращению заблудшей овцы, которая после долгих скитаний вернулась в отечески охраняемое им стадо.

В это время скучающая хозяйка мельницы как умела коротала одинокие вечера. Иногда она бывала не совсем одинокой. Случалось и так, что ночью, когда усталый мельник смиренно стучал у дверей своего дома, на противоположной стороне его открывалось окно и в сад выскакивала гибкая фигура мужчины. Это был один из молодых Марцинкевичей, которые жили у Эрнеста. Подождав, пока он дойдет до дороги, Эльза шла открывать мужу.

— Опять налакался, как боров! — приветствовала она его. Но голос ее звучал ласково, и Кланьгис сразу чувствовал, что Эльза шутит.

— Ну что ты, голубка, сердишься? — шутил и он. Они ладили между собой.

Как-то однажды около середины мая, когда пароход местного сообщения уже возобновил рейсы вдоль видземского побережья, лодочник свез на берег пассажира. Это был мужчина лет тридцати пяти в синем бостоновом костюме и зеленоватом макинтоше; по морской привычке он английскую жокейку носил сдвинутой на затылок, так что из-под козырька выбивались темные, слегка вьющиеся волосы. Цвет лица его

был таким же темным, как у рыбацких парней, но руки изнеженные и пальцы гибкие. Одет он был изысканно, и в каждой мелочи его туалета чувствовалось, что это иностранец. Сойдя на берег, приезжий осмотрелся, словно стараясь вспомнить что-то. При ходьбе он опирался на трость. «Красивый парень, только слишком рассеянный и скупой на слова», — подумал лодочник.

У приезжего был и багаж — большой чемодан, морской мешок и еще что-то в черном клеенчатом чехле, вероятно гармонь. Узнав, что у лодочника есть лошадь, он попросил отвезти вещи в Зитары и тут же уплатил за доставку. Лодочник начал внимательно присматриваться к незнакомцу, и у него мелькнула догадка.

— Вы не сын Зитара? — спросил он.

— Да, — ответил незнакомец. — Я долго отсутствовал. А как вас зовут?

— Фриц Витынь, Отец мой работает кормчим на неводе. Но вы меня, вероятно, не помните. Когда вы уезжали, я был еще маленьким.

— Трудно вспомнить, — сказал Ингус. — Сколько лет прошло…

Он подождал, пока возчик сложил его вещи на подводу, затем последовал за ней какой-то странной, нерешительной походкой. В одном месте он споткнулся о корень сосны, немного дальше чуть не налетел на дерево. После этого он пошел еще медленней и осведомился у возчика, не проходит ли теперь дорога через дюны в новом месте.

— Не помню, чтобы она когда-нибудь пролегала иначе, — ответил Фриц Витынь. — Вам теперь, наверно, все кажется чужим?

— Совершенно чужим, — согласился Ингус.

Он выглядел растерянным и неловким, его сильная фигура двигалась неуверенно, как будто он ступал по льду. Полуденное солнце светило ему в лицо, и он все время щурился.

Когда подвода въехала во двор Зитаров, никто ее не встретил. На зов Фрица неизвестно откуда вылезли два цыганенка и сказали, что хозяин уехал в волостное правление, а Криш ушел с каким-то рыбаком вытаскивать сети.

Моряк задумался.

— Вы знаете, где мельница Кланьгиса? — спросил он.

— Еще бы! Сколько раз бывал там.

— Отвезите меня туда. Я заплачу сколько следует.

— А что мы будем делать с вашими вещами?

— Возьмем с собой. Здесь все равно негде оставить. Потом привезем обратно… если понадобится.

Вещи уложили так, что можно было сесть на них, и поехали дальше. Накануне прошел дождь, поэтому дорога не пылила и изящный костюм Ингуса не пострадал. До самой мельницы никого не встретили. В Кланьгях все разошлись по своим делам, грохот мельницы заглушал шум колес въезжавшей во двор подводы. Ингус выбрался из телеги и, слегка прищурившись, осматривал двор.

— Где у них главный вход? — спросил он немного погодя,

— Вон тот, что напротив, — показал Фриц на крыльцо.

Ингус остановился у ступенек крыльца, нащупал тростью первую ступеньку, затем медленно начал подниматься наверх. В передней было полутемно. Вероятно, ослепленный дневным светом, Ингус не мог сразу привыкнуть к полумраку и наткнулся на шкаф. Наконец, он нащупал дверь комнаты и постучал.

— Кто там? — отозвался сонный женский голос откуда-то издалека. Ингус вошел в комнату, закрыл дверь и остановился посреди комнаты.

— Госпожа Кланьгис дома?

В соседней комнате послышались шаги, и в дверях показалась слегка растрепанная Эльза — она только что встала после дневного отдыха.

— Что вам? Разве вы… О! Ингус! Братик! Это ты? А я думаю, кто там стучит.

Улыбаясь, он ждал, когда сестра подойдет к нему, и. в следующий момент оказался целиком в ее власти, словно мышь, пойманная голодной кошкой. Как она его обнимала! Как целовала, бормоча бессвязные, ласковые слова! От радости голос Эльзы дрожал, как виброфон, и из глаз брызнули неизвестно откуда взявшиеся слезы.