Семья Рубанюк
Шрифт:
— Пожалуй, минут на пять заеду к ним.
— Это старым будет большое утешение, — одобрил Девятко. — Я и сам туда собираюсь.
В хате Остапа Григорьевича ставни были закрыты, но в щели пробивался неяркий свет.
Бутенко поднялся на крыльцо и, отряхнув снег с валенок, потянул к себе дверь.
Вокруг стола, у тускло мерцавшего светильника, сидели, переговариваясь шепотом, Пелагея Девятко, Христинья и еще какие-то женщины, которых в полумраке Бутенко не узнал.
Его прихода не ждали, и Пелагея Исидоровна засуетилась: она проворно сняла с одной из табуреток
Остап Григорьевич лежал на лавке, прикрытый кожухом, — его тряс озноб. С печки выглядывала стриженая голова Сашка. В хате стояла гнетущая тишина, и лишь размеренно тикали на стене старые ходики, потрескивала в печи догоравшая солома.
Скрипнула дверь. Катерина Федосеевна, тяжело переступив порожек, вышла из боковой комнатки, держа в руках миску с мукой.
Идя сюда, к Рубанюкам, Бутенко мысленно подыскивал наиболее теплые и убедительные слова, которые могли бы смягчить, хотя бы немного ослабить горе стариков. И, увидев Катерину Федосеевну за обычным хозяйственным делом, он был озадачен, хотя и знал о редком самообладании этой много перенесшей на своем веку женщины.
Бутенко подсел к столу, пристально поглядел на освещенное неверными бликами лицо Катерины Федосеевны. Глаза ее ввалились, заостренный нос и подбородок почернели, по щекам медленно ползли слезы, но Катерина Федосеевна не замечала их. Она машинальными движениями пересыпала муку в сито.
Чем больше Бутенко всматривался в измученное, искаженное страданием лицо женщины, в ее крепко сжатые пепельные бы, тем яснее видел, что Катерина Федосеевна совершенно раздавлена обрушившимся на ее семью несчастьем и что внешнее спокойствие стоит ей неимоверных, нечеловеческих усилий.
Он поднялся, подошел к Катерине Федосеевне и положил руку на ее плечо.
— Отдохните, Федосеевна, — мягко сказал он. — Без вас найдется, кому хлеб испечь.
— И правда, свахо! — вмешалась Девятко. — Мы сделаем, ляжьте, поспите трошки.
Она скинула с себя платок, засучила рукава кофточки.
Катерина Федосеевна послушно отдала ей сито, неуверенными шагами, словно стала вдруг незрячей, подошла к кровати, села, прикрыв руками лицо.
— Доню моя… До-очушка, — застонала она, медленно раскачиваясь. — Что ж они с тобой сделали?! Люди добрые… Ой, моя дочушка!.. Что ж они сделали…
На печке всхлипнул, потом громко заплакал Сашко.
Остап Григорьевич заворочался на лавке, отбросил кожух и поднялся. Глядя на жену и на плачущего сынишку, он вздрагивал, как от холода.
Неожиданно его тоскливый взгляд остановился на Бутенко. Старик понимал, как много неотложных дел было в селе у командира партизанского отряда. И все же Бутенко пришел, не посчитался ни с чем!
— Будет, Катерина, — негромко сказал Остап Григорьевич. — Слезами дочку не вернем…
Шагнув к жене, он осторожно поправил сбившийся на лоб темный платок.
— О деле надо думать… Долго в селе мы не задержимся…
Заключенных караулил Алексей Костюк. Керимов решил на ночь усилить охрану и назначил в помощь ему еще одного партизана, бывшего
красноармейца, бежавшего из плена.В подвале сперва слышались глухие голоса, затем арестованные затихли.
Алексей Костюк, весьма довольный тем, что предателей схватили благодаря ему, задорно подмигивал партизану, посмеивался:
— Нехай попарятся паны господа в цыганской баньке… В рай чистенькими представятся.
Он успел немного хлебнуть из бутыли, изъятой при обыске у старосты Малынца, чувствовал прилив энергии, и ему хотелось поговорить.
— Чисто сработали? — приставал он к партизану. — По всему району гадам страху задали. Да что ты молчишь, как сорока в гостях?
— Там ты сорока, — пробурчал партизан, неприязненно оглядывая разговорчивого напарника.
Алексей уже успел сменить свою полицейскую форму на домашний, добротной выделки, нагольный полушубок, обул ноги в валенки, но партизан видел его днем в форме полицая и относился к нему явно настороженно. Алексей это почувствовал.
— В отряде у Бутенко давно? — задиристо спросил он.
— А что? Давно.
— Хорош командир?
— Это ты к чему?
— К тому самому. Я тебя насквозь вижу. Бутенко Игнат Семенович меня не первый год знает… А ты вот стоишь и прикидываешь: «Черт его знает, что за карась? Днем — полицай, вечером — с нами…» Угадал?
— Ничего такого я не думаю, — неохотно сказал партизан.
— Ну, раз не думаешь, давай закурим, — предложил Алексей, протягивая кисет. — Чтоб дома не журились…
Посветлело. Видимо, за плотными, свинцово-темными облаками светил месяц.
Из подвала забарабанили кулаком в обитую жестью дверь, закричали:
— Эй, кто там? А ну-ка, выпусти до ветра.
— Потерпишь, — равнодушно отозвался Алексей, узнав голос Сычика. — Не дуже великий пан.
— При чем тут пан? — раздраженно вопрошал за дверью Сычик. — Не имеешь таких прав, чтоб не выпускать.
Алексей ухмыльнулся:
— Права устанавливает. Ишь, развоевался! — Он затянулся дымком, сплюнул и, приблизив губы к скважине, спросил: — Что это, Паша, приспичило?
— Чего зубы скалишь? — злился Сычик. — Сказано, выпусти!
— Куда ж тебя выпустить? — с притворным участием допытывался Алексей.
— Опять двадцать пять! — плачущим, сиплым голосом кричал Сычик. — Выпускай, говорю!
Он заматерился, заколотил сапогом в дверь, и партизан сказал:
— Нехай проветрится. Не убежит.
Алексей с минуту помедлил, потом снял с плеча винтовку.
— Ну, отмыкай, — согласился он.
Сычик, ворча, поднялся по ступенькам и сделал два-три шага в сторону.
— Тоже вояки, — недовольно бурчал он. — С винтовками, а безоружного боятся.
Алексей, зорко наблюдая за его движениями, стискивал пальцами винтовочное ложе и молчал.
— Не знал я, что ты такой потайной, — беззлобно и даже с заметным одобрением в голосе сказал Сычик, — и нашим и вашим.
— Ну и радуйся! — строго оборвал его Алексей. — Хоть перед виселицей узнал.
Сычик, пропустив мимо ушей его слова, попросил:
— Дайте курнуть, хлопцы. С утра не жрал, хоть покурю перед смертью.