Семья Рэдли
Шрифт:
У него голова другим занята.
Роуэн стучится в фургон Уилла, но его там нет. Зная, что его нет и дома, он дергает на себя дверь. Залезает в фургон в поисках вампирской крови, но ничего не находит. Только одна бутылка, и та пустая. Роуэн поднимает матрас. Под ним нет ничего, кроме нескольких тетрадей в кожаном переплете — ими жажду не утолишь. Затем взгляд его падает на спальный мешок, в который завернута непочатая бутылка. Потянувшись за мешком, Роуэн нечаянно сталкивает крышку с обувной коробки. Крышка переворачивается. С обратной стороны на ней записан телефонный номер. Их номер.
Роуэн заглядывает в коробку и обнаруживает там стопку фотографий, стянутых резинкой. Первый снимок довольно старый, на нем изображен младенец,
Роуэну знаком этот младенец.
Это он сам.
Он снимает резинку и просматривает фотографии. На снимках первые годы его жизни. Вот он только начинает ходить, а вот уже школьник.
Что это значит?Фотографии кончаются в возрасте пяти-шести лет.
Вот его день рождения.
Лицо у него покрыто сыпью, мама еще говорила, что это краснуха. Ему до смерти любопытно, что эти фотографии тут делают. Может, письма подскажут. Роуэн начинает читать верхнее в стопке письмо узнает почерк своей матери.
17 сентября 1998 г.
Дорогой Уилл,
не могу сообразить, с чего лучше начать, но сразу предупреждаю, что это мое последнее письмо. Я не знаю, расстроишься ли ты и будешь ли тосковать по фотографиям Роуэна, но я искренне считаю, что теперь, когда он пошел в школу, нам обоим пора оставить прошлое позади хотя бы ради него, если не ради себя.
Понимаешь, я уже снова чувствую себя почти нормальным человеком. «Некровопьющим», как мы цинично выражались раньше. Иногда по утрам, когда я всецело занята детьми — одеваю их, меняю Кларе подгузник, мажу ей десны гелем (у нее уже режутся зубки), даю Роуэну лекарство, — я почти полностью забываюсь и совершенно не думаю о тебе. Да и невелика потеря для тебя, откровенно говоря. Я никогда не была тебе нужна, по крайней мере не настолько, чтобы ради меня становиться верным супругом и уж тем более отказываться от радостей свежей крови. До сих пор помню твое лицо, когда я сообщила, что жду от тебя ребенка. Ты пришел в ужас. Я напугала человека, которого считала абсолютно бесстрашным. Так что в каком-то смысле я делаю тебе одолжение.
Ты не выносишь ответственности, а мне она необходима. Так что отныне и впредь ты свободен от обязанности читать мои письма и рассматривать его фотографии. Может, они до тебя вообще не доходили. Может, ты опять сменил работу и мои послания пылятся в университетском почтовом ящике. Надеюсь, когда-нибудь ты сможешь остановиться и успокоиться. Хочется верить, что отец моего сына рано или поздно найдет в себе моральный стержень. Наверное, это глупое желание. Роуэн с каждым днем становится все больше похож на тебя, и меня это пугает. Хотя характер у него совсем другой. «Яблоко от яблоньки недалеко падает». А по-моему, может и далеко укатиться, если яблоня растет на холме. И материнский долг велит мне сделать этот холм как можно круче.
Так что прощай, Уилл. И не пытайся встретиться ни со мной, ни с ним, чтобы не потерять остатки моего уважения к тебе. Мы дали слово и должны его сдержать ради блага всей нашей семьи.
Для меня это все равно что отрубить себе руку, но это необходимо сделать.
Береги себя. Я буду по тебе скучать.
Это выше его сил. Роуэн хочет лишь одного — стереть, прогнать из головы то, о чем только что узнал. Он выпускает письмо из рук, не обращая внимания, куда оно падает, вытаскивает бутылку с кровью из спального мешка и кладет к себе в рюкзак. На заплетающихся ногах он выбирается из фургона и шагает прочь от дома по Орчард-лейн.
Навстречу ему кто-то идет. Ветви ракитника, низко свисающие через ограду дома номер три, поначалу скрывают лицо мужчины. Видны только плащ, джинсы и ботинки. Роуэн и так точно знает, кто это, но вскоре различает и лицо — лицо его отца.Сердце у него уже не бьется, а бешено колотится, словно кто-то выбивает в груди ковер.
—
Привет, лорд Б., — говорит Уилл, и губы его кривятся в улыбке. — Как твои дьявольские делишки?Роуэн не отвечает.
— Правда? Отлично, — продолжает Уилл, но мальчик даже не оборачивается.
Он не смог бы вымолвить ни слова, даже если бы захотел. Он зажимает свою ненависть внутри, словно монетку в кулаке, и идет дальше, к автобусной остановке.
Он надеется увидеть Еву и все забыть.
Консервированный чеснок
Ева собирается сообщить отцу, что пойдет сегодня гулять.
Ну что он ей сделает? Затащит в комнату и забаррикадирует дверь?
Нет, она собирается вести себя так, как будто у него никогда и не было этого срыва и как будто она взрослая семнадцатилетняя девушка, живущая в свободном обществе. Ева заходит на кухню, чтобы сообщить ему эту информацию, и видит, как отец наворачивает что-то ложкой из банки. Подойдя поближе, она читает этикетку. Это консервированный чеснок, и он съел уже три четверти. Может быть, ему снова нужно в больницу.
— Пап, это отвратительно.
Он кривится, но кладет в рот еще одну ложку.
— Я ухожу, — произносит он, прежде чем дочь успевает сказать то же самое.
— Куда? В смысле, если на свидание, я бы тебе рекомендовала почистить зубы.
Он пропускает шутку мимо ушей.
— Ева, я должен тебе кое-что сказать.
Ей это не особо нравится, она гадает, в чем же он собирается признаться.
— Что?
Он набирает полные легкие воздуха.
— Твоя мама не пропала.
Поначалу Ева не вникает в его слова. Она уже так привыкла игнорировать чепуху, которую он мелет. Но через секунду до нее доходит.
— Пап, ты о чем?
— Ева, она не пропала. — Он берет дочь за руки. — Она умерла.
Ева закрывает глаза, пытаясь отключиться. Ужасно воняет чесноком. Девушка вырывает руки, она слышала все это и раньше.
— Пап, ну хватит.
— Я должен сказать тебе правду, Ева. Я видел ее. Я был там.
Ева невольно втягивается в разговор.
— Ты видел ее?
Джеред кладет ложку, голос его звучит вполне вменяемо.
— Ее убили на университетском кампусе, — рассказывает он, — на лужайке рядом с кафедрой английского языка. Ее убили. Я все видел. Я бежал и кричал, но там никого не было. Я поехал за ней. Понимаешь, она задержалась допоздна в библиотеке. То есть это она мне так сказала, поэтому я поехал в библиотеку за ней, но ее там не было, я искал повсюду, а потом увидел их — по ту сторону огромного уродливого водоема, будь он неладен. Я побежал к ним и видел, как он укусил ее, убил, а потом поднял и…
— Укусил?
— Ева, он не был обычным человеком. Он был другим.
Девочка качает головой. Снова этот уже знакомый кошмар.
— Пап, ну зачем ты так. Прошу тебя, пей таблетки.
Он рассказывал про вампиров и раньше, но только когда лежал в больнице. Впоследствии вскользь упоминал их, если был пьян, но потом неизменно подрывал к себе доверие, категорически все отрицая. Думал защитить Еву таким образом.
— Это был ее преподаватель, — продолжает Джеред. — Он чудовище. Вампир. Он укусил ее, напился ее крови и улетел с ней куда-то. Ева, он сейчас здесь. Он приехал сюда. В Бишопторп. Может быть, он уже мертв, но мне надо это проверить.
Несколько секунд назад дочь чуть было не поверила ему. Но теперь она всерьез обижена — как ему не стыдно морочить ей голову!
Джеред кладет руку ей на плечо:
— Никуда не выходи, пока я не вернусь. Слышишь? Сиди дома.
Ева пристально смотрит на отца, ее красноречивый яростный взгляд заставляет его объясниться.
— Полицейские. Они собираются его схватить. Я разговаривал с женщиной, уволившей меня за то, что я говорил правду. Элисон Гленни. Она тоже здесь. Я ей все рассказал. Понимаешь, я видел его сегодня в пабе. Того самого человека, который…