Семья Буссардель
Шрифт:
Сама она не решилась поехать на улицу Нотр-Дам-де-Шан: возможно, тетушка была больна и не хотела, чтоб это знали, - вполне вероятная прихоть старой девы. У Амели, особенно с тех пор, как она возглавляла по женской линии семью Буссарделей и стала бдительной покровительницей своих родных, установились с тетей Лилиной отношения почтительного вооруженного мира. Быть может, из-за того, что они принадлежали к разным поколениям, а это, как известно, развивает у молодых более критический взгляд на старших; она не могла придерживаться той беспечной и насмешливой снисходительности, которую ее свекор, дядя Луи и тетка Жюли Миньон по-прежнему выказывали старой деве. Амели Буссардель, цветущая, крепкая женщина, твердо ступавшая по земле, способная с одинаковой легкостью три часа ездить верхом на лошади и три часа просидеть за вышивкой, женщина, у которой иной раз, когда горничная причесывала
Тетя Лилина не любила, чтобы ее навещали. Два раза в год она устраивала у себя детские балы, на которых гостей развлекал фокусник или "волшебный фонарь"; и уж для этих приемов она нарочно все переворачивала в своей квартире, желая подчеркнуть свою самоотверженность и вместе с тем стремление не видеть больше у себя посетителей до следующего празднества.
Так как у нее и в семьдесят два года был прекрасный желудок, она стала не то чтобы чревоугодницей - "боже упаси!" - с ужасом говорила она, - но "немножко лакомкой", а поэтому в четверг вечером Амели послала ей компоту из вишен под тем предлогом, что повар приготовил его к завтраку специально для тети Лилины. Слуга, отправленный с поручением, возвратившись, доложил, что швейцар не пустил его подняться на второй этаж в квартиру мадемуазель Буссардель, так как она больна и, по словам ее людей, уже неделю не выходит из спальни.
Амели отправилась на левый берег, поднялась без всяких разговоров в квартиру и убедилась, что старуха действительно больна, ослабела и как будто заговаривается. Посетительница ожидала весьма нелюбезного приема, но тетя Лилина только сказала:
– Вы уже пришли?
– Вам нездоровится, тетушка?
– Не наклоняйтесь ко мне так близко, у вас очень голова большая, залепетала вдруг больная.
– Почему это у вас у всех такие большие головы?
Она дернулась, чепец у нее съехал набок и закрыл ей один глаз, но старуха и не подумала поправить его. Амели села у кровати, внимательно присматриваясь к больной, но та, постепенно оправившись от испуга, отвечала на ее вопросы довольно логично.
– Мне ничего не надо, дитя мое, - говорила она.
– Я скоро поправлюсь. Просто я немного устала. А ухаживают за мной очень хорошо, все очень внимательны ко мне.
Когда Амели вышла в переднюю и, затворив за собою дверь спальни, хотела было расспросить слуг, послышались шаркающие неверные шаги и на пороге "рабочего кабинета" своей духовной дочери показался дряхлый аббат Грар. Госпожа Буссардель двинулась прямо на него, и ему пришлось отступить в кабинет; он неловко указал ей на стул, словно был у себя дома, но, заметив свой промах, остался стоять перед ней, сложив руки на животе и потупив взгляд.
– Что случилось с тетушкой?
– Апоплексия, легкая апоплексия!
Он с присвистом произносил слово "апоплексия", а тембр голоса у него был какой-то вялый, ватный, как у всех людей, привыкших говорить в таких местах, где положено изъясняться шепотом.
– Почему же слуги не известили господина Буссарделя? Это просто непостижимо!
– В самом деле, сударыня, в самом деле... Но больная не позволила.
– Раз вы это утверждаете, приходится верить, - сказала Амели помолчав.
– Но так как, по-моему, сейчас тетушка немного не в себе, мы сами будем ухаживать за ней. Никто, я полагаю, не найдет в этом ничего дурного?
Аббат поднял обе руки и заверил, что родные могут быть совершенно спокойны на этот счет.
– Я приеду через час в экипаже, в котором удобно будет ее перевезти.
– Но у нее только легкая апоплексия, сударыня, легкая апоплексия, твердил аббат.
Больную перевезли на авеню Ван-Дейка, и через неделю, лишь только ей стало немного лучше, она потребовала, чтобы к ней вызвали ее доверенного.
Амели немедленно послала по почте письмо этому ходатаю по делам, передав ему распоряжение тетушки, и тут же отправила слугу к домашнему врачу семейства с запиской, в которой просила его побывать у них в тот же день к вечеру. Их пользовал Карто де ла Шатр, известный врач, профессор Медицинского института.
– Дорогой доктор, - сказала Амели, перед тем как повести его к больной.
– Прошу вас, побеседуйте с моей тетушкой, прислушайтесь к ее ответам. Мне надо знать, можно ли считать, что она, как говорится,
Через четверть часа Карто де ла Шатр вышел из комнаты старой девы и сказал, что нет оснований полагать, будто она не в своем уме. У нее еще наличествуют признаки легкого левостороннего паралича, но ослабления умственных способностей сейчас не наблюдается, и до второго апоплексического удара нечего бояться, что это произойдет.
– Благодарю вас, - ответила Амели и больше не стала его расспрашивать; а на следующий день, когда явился доверенный тети Лилины господин Минотт, она сама его проводила к больной; затем потребовала, чтобы ей подали карету, и отправилась с очередными визитами.
Уже более двадцати лет, с тех пор как тетя Лилина получила наследство после отца, она окружала управление своим имуществом глубочайшей тайной. Все совершалось по секрету между нею и господином Миноттом, все эти годы она оставалась верна тому самому стряпчему, за которым биржевой маклер Буссардель в пору раздела отцовского наследства признавал большие таланты по части судебного крючкотворства.
Старая дева, хотя она ни в чем себе не отказывала, не тратила и четвертой части своих доходов и замораживала свое возраставшее состояние, вкладывая его главным образом в государственную ренту. Она так веровала в ренту, что по всякому поводу - при разнесшихся слухах о войне, слухах о мире, о восстании, о какой-нибудь эпидемии, о предстоящей засухе или о суровой зиме - приходила в состояние панического страха и спешила, по собственному ее выражению, "обезопасить себя", то есть во что бы то ни стало сделать "надежные накопления", купить еще и еще трехпроцентных облигаций ренты. Когда ее родственники при ней поздравляли друг друга с новым повышением стоимости их земельных участков, она хитро улыбалась и, казалось, думала: "Погодите, погодите! Цыплят по осени считают!" Она уже сбыла с рук свои участки, воображая, что сделала это без ведома родственников; но братья с помощью своего агента давно следили за деловыми операциями господина Минотта и через подставных лиц скупали участки, которые продавала их старшая сестра. Для очистки совести они сообщали об этом другой сестре, Жюли Миньон, и эти махинации ее очень огорчали.
– Но ведь она все равно другим продает, - представлял свои соображения Луи-нотариус.
– Да еще тайком от нас орудует, - добавлял Фердинанд, биржевой маклер.
– А все-таки нехорошо, - с гримаской говорила госпожа Миньон.
– Это некрасиво. Со своими нельзя так поступать!
Братья обменялись взглядом: "Не стоит уговаривать, будем действовать одни".
Тетя Лилина более или менее поправилась после апоплексии, признаки кровоизлияния в мозг уменьшились, и она вернулась в свою квартиру, но теперь ее характер резко изменился. Очевидно, она отказалась от показного христианского смирения и ангельской самоотверженности, которые она постоянно изображала и благодаря которым была приемлема в повседневной жизни. Теперь она принялась нападать на своих родных и сначала обрушилась на слабых и беззащитных. С тех пор как она лишилась прежнего проворства и подвижности, племянники и племянницы часто посылали к ней своих детей; как только малыши переступали ее порог, она начинала их мучить строгими допросами: учат ли они катехизис, какие молитвы знают, - читала им нудные наставления, сообщала им, что у них нет и никогда не будет сердца. Они возвращались домой в слезах. Словом, старая дева начала преследовать потомков, которых посчастливилось иметь ее братьям и сестре.
Враждебное чувство к внучатым племянникам и племянницам она затем распространила и на их родителей, и больше всего язвительных колкостей говорила своему крестнику. Викторен, которого отец заставлял оказывать внимание крестной, побывав у нее, приезжал домой взбешенный, и Амели боялась, что когда-нибудь разразится скандал.
– Она надо мной издевается! Хватит! Надоело!
– кричал он.
– Ну что ж, не езди к ней больше. Или уж езди только со мной, говорила ему жена.
И вот она стала навещать тетю Лилину и за себя и за мужа. Но сварливая тетушка, зная характер этой племянницы, язвила ей меньше, чем другим. Поэтому Амели чаще всех и бывала на улице Нотр-Дам-де-Шан, где в уютной, как у священника, квартире бездельничала старая ханжа. Госпожа Буссардель оставляла там свое нескончаемое вышивание; устроившись возле тети Лилины, восседавшей в удобном кресле, она работала, сопровождая учтивыми возгласами рассказы болтливой старухи, хотя совсем ее не слушала, и спокойно молчала, когда рассказчица, приподняв оконную занавеску, отвлекалась, созерцая улицу. Впрочем, вскоре тетя Лилина опять принималась говорить.