Семирамида. Золотая чаша
Шрифт:
Сделал он это ловко.
Сначала вскользь, при выходе из главного городского храма, обронил – лучше отдать, что имеешь, чем лишиться жизни. Затем издал указ, в котором пропорционально и без обиды наложил тягло.
Вразумила также жестокая расправа над двумя, переметнувшимися в Гуле, воинами из царского охранного полка, более других уличенными в предательстве. Хазаил, поклявшийся в целле храма Хадада* (сноска: Внутреннее, сакральное помещение, где находилась статуя бога), что не имеет никакого отношения к тому, что творилось в замке, был оставлен в живых. Бен–Хададу хотелось поверить своему любимчику и он поверил ему, простил его, тем более, что свидетелей не осталось – Ардис и Буря с их людьми сразу по возвращению в Дамаск были отправлены
Гулу, младенца и Ахиру тайно перевезли в Дамаск. Женщину сразу посадили под замок. К ней приставили Сарсехима, которого она навылет сразила прежней ласковостью и презрением к бытовым неудобствам, но еще более евнуха ошеломил вопрос насчет склянки с зельем, когда-то подаренным скопцу Шурданом.
Сарсехим замер, потом побежал к царю и сообщил о странном желании преступницы. Великий царь похлопал его по плечу и заявил, что он советует вавилонянину получше стеречь доверенное ему зелье, «а то знаешь как бывает – не доглядишь, а человека уже нет». Царь так и не уточнил, кого он имел в виду, но точно не Гулу. К прежней своей любви он потерял интерес, ведь после ранения женщина охромела и разом потеряла многое из своей прежней привлекательности. Кормили женщину скудно – каша, лук, чеснок, кувшин молока и ломоть хлеба на день. Первое время Гула целыми днями тихо плакала, потом занялась своим прелестным личиком, играла с любимой куклой, вежливо просилась по нужде. Глядя на такую покладистость и зная, с кем ему приходится иметь дело, евнух ни разу не заговорил о том, что произошло в замке.
После избавления от ассирийцев младенца и Ахиру продемонстрировали народу.
Народ возликовал – ребенок воистину оказался дарующим жизнь.
Часть IV
Человек брел по пустыне и мечтал. Жара донимала его, мучила жажда, железный ошейник сжимал горло.
Спасала мечта. Человеку мерещился многолюдный праздник, который когда-нибудь устроят на земле. Праздник для всех – верующих и неверующих, для белокожих, для тех чья кожа отливает чернотой и для тех у кого глаза раскосы. Соберутся они все вместе и справят день поминовения, день почитания, день согласия, и каждый поделится с соседом луковицей и куском хлеба…
Человек мечтал о великом чуде, когда все живущие на земле вспомнят о своих долгах и отдадут долги. С каждым, кто попросит идти с ним одну меру пути, все охотно согласятся пройти две. Не будет среди собравшихся настаивающих и упрямых, слепых душой и глухих сердцем, и перестанут люди искать разность в именах, и начнут искать разность в сердцах своих. Блаженны станут страждущие духом, ибо они утешатся. Блаженны алчущие правды, ибо узрят они свет истины. Блаженны плачущие, потому что им утрут слезы. И кроткие, и милостивые, и миротворцы, и те, кого изгоняли за правду – все развеселятся, все возрадуются, ибо обратятся они к тому, что их соединяет и отвернутся от того, что их разъединяет.
Наступит день первый, и все вздохнут спокойно.
Придет срок и для дня второго, когда мы, прежде чем разбрестись по Вселенной, обнимемся…
Глава 1
Из письма евнуха Сарсехима повелителю Ассирии и любимцу Ашшура. (Во время бешеной скачки, когда Партатуи–Буря, пытаясь доставить послание в Ассирию, уходил от погони, верх пергамента подмок и оторвался. Настигаемый сирийцами, он, не раздумывая, направил Славного в воды Евфрата и только тем спасся от неминуемой гибели.)
В письме излагались события, случившиеся на следующий после
похода год, когда Бен–Хадад выступил из Дамаска, чтобы наказать царя Израиля за коварство и попытку предательства.В тот момент Иорам, царь Израиля, осаждал город в Галилее. При нем также находился его племянник и царь иудейский Ахазия.
« …Иорам, царь Израиля, был ранен стрелой, и бросившийся ему на помощь Ахазия тоже был ранен стрелой, но легко. Укус же Иорама оказался настолько болезненным, что царь был вынужден оставить войско и вернуться в Изреель. Однако снимать осаду с Рамы Галилейской 16 Иорам не захотел и поручил своему военачальнику Иегу, служившему еще его отцу Ахаву, взять город, захваченный Бен–Хададом.
Не могу сказать наверняка – то ли сирийцы вошли в сношения с Иегу, то ли, как утверждают перебежчики, сохранившие верность Иораму, некий помешанный, названный Елисеем, явился к военачальнику израильтян и склонил его к мятежу, – только в сердце военачальника вспыхнула жажда власти. Он собрал воинов и открыто высказал обиду на Иорама и его мать Иезевель, оттеснившую их прежнего бога Яхве от толп самаритян и заставившую их поклониться чуждому Бэлу. Иегу воззвал к мщению, и воины поддержали его.
Хотя мятежник и проявил в нужную минуту находчивость и решимость, но коварства и жестокости у этого грубого солдафона оказалось куда больше, чем мудрости и справедливости. Впрочем, будь Иегу другим человеком, вряд ли он отважился восстать против своего господина, ведь жажду сердца он утолил кровопролитием и насилием.
Армия провозгласила Иегу царем, и узурпатор дал приказ задерживать всякого, кто мог бы передать весть о мятеже Иораму. Сам же отправился на встречу с Бен–Хададом. Согласившись оставить город и еще с десяток захваченных сирийцами поселений в руках владыки Дамаска – пусть бы ему подавиться такой добычей! – Иегу вскочил на коня и, окруженный отрядом приспешников, помчался в Изреель. Переправившись через Иордан и покрыв почти без остановок путь, равный двум дневным переходам, узурпатор достиг цели.
Караульный на израильской стене еще издали увидел столб пыли, поднятой несущимся отрядом. Он поспешил к царю, и Иорам приказал выслать всадника навстречу – ему не терпелось узнать, с какой вестью едет отряд. Но посланный не вернулся, как не вернулся и второй, отправленный вдогонку. Между тем дозорный уже догадался, что во главе отряда едет Иегу; он узнал его по неистовой быстроте, с какой тот гнал лошадь. Царь решил, что в лагере что-то стряслось и, не подозревая заговора, сел в свою колесницу и выехал за ворота; за ним, тоже на колеснице, поспешил и Ахазия. «Мир ли, Иегу?» – в тревоге спросил Иорам. «Какой мир, – грубо ответил тот, – при распутстве матери твоей Иезавели и ее волхованиях?»
Иорам по тону ответа мгновенно понял, что произошло. Он хлестнул коней и бросился назад в крепость, крича своему союзнику: «Измена, Ахазия!» Но тут его сразила стрела, метко пущенная Иегу, и тело царя повисло на колеснице. Вождь заговорщиков приказал бросить его на земле, а сам устремился в погоню за иудейским царем. Как член семьи Ахава, тот также был обречен. Солдаты долго преследовали Ахазию и, хотя он скрылся, они успели смертельно ранить его. В Иерусалиму царя привезли уже мертвым.
Между тем Иегу вступил в Изреель. Он не встретил никакого сопротивления; армия была далеко и к тому же подчинилась ему. Народ не собирался вступаться за вызывавший всеобщее презрение дом Ахава.
Иезавели уже донесли о гибели сына. Она поняла, что все кончено, и, надев свои лучшие одежды, подвела глаза, украсила волосы и стала у окна. Когда Иегу въехал во двор, она встретила его насмешками и назвала «убийцей господина своего».
«Кто за меня?» – крикнул рассвирепевший Иегу и, увидев в окне евнухов царицы, дал им знак. Слуги столкнули свою госпожу вниз, и Иезавель замертво упала под копыта коней. Мятежники же вошли во дворец полными хозяевами и устроили пир в честь своей победы.