Семейство Майя
Шрифт:
— Ну, это нам ни о чем не говорит… Дальше…
В другом пакете, с которого Виласа осторожно снял розовую ленту, они нашли овальную коробочку с миниатюрой: на ней был изображен белокурый мужчина в усах и бакенбардах, затянутый в белый мундир с высоким шитым золотом воротником. Виласа сказал, что «портрет хорош».
— Какой-то австрийский офицер, — проворчал Эга. — Очередной любовник… Ca marche [155] .
Они перебирали одну бумагу за другой кончиками пальцев, словно прикасались к реликвиям. Большой конверт, набитый счетами модисток, оплаченными и неоплаченными, сильно заинтересовал Виласу — он просматривал их, дивясь неслыханным ценам и всевозможным ухищрениям, с помощью коих поставщики предметов роскоши разоряют своих клиентов. Счета по шесть тысяч франков!.. Две тысячи франков за одно платье!.. Следующая пачка их удивила.
155
Здесь: ладно (фр.).
— Их мы отложим, — промолвил Виласа.
Эга, снедаемый нетерпением, вытряхнул содержимое коробки на стол и разложил остальные бумаги. Среди писем, счетов, визитных карточек выделялся большой конверт, на котором синими чернилами было написано: «Моей дочери Марии Эдуарде». Виласа быстро пробежал глазами содержавшийся в нем большой лист бумаги — роскошный деловой бланк с золотой монограммой под маркизской короной. Потом, тяжело дыша, с налитым кровью лицом, молча протянул его Эге.
Эга медленно прочел документ вслух. Он гласил: «Моя дочь Мария произвела на свет девочку и очень слаба после родов, сама я тоже страдаю болями в груди и потому полагаю благоразумным на случай непредвиденных событий сделать следующее заявление, которое предназначено тебе, моя дорогая дочь, и его содержание известно только падре Таллу (Mr. l'abbe Talloux, coadjuteur a Saint-Roch [156] ) — я рассказала ему об этом два года назад, когда заболела воспалением легких. Я заявляю, что моя дочь Мария Эдуарда, которая обычно подписывается «Мария Калцаски», полагая, что таково имя ее отца, на самом деле португалка, дочь моего мужа Педро да Майа, с которым я рассталась по своей воле; я увезла дочь с собой в Вену, а затем — в Париж; теперь она живет вместе с Патриком Мак-Греном в Фонтенбло и собирается выйти за него замуж. Отцом моего мужа был мой свекор Афонсо да Майа, вдовец, который жил в Бенфике, а также в Санта-Олавии на берегу реки Доуро. Все это может быть подтверждено в Лиссабоне, там должны сохраниться документы; и мои заблуждения, плоды которых я пожинаю теперь, не должны препятствовать тому, чтобы ты, моя дорогая дочь, пользовалась положением и состоянием, которые принадлежат тебе по праву. Ради этого я и заявляю все вышеуказанное, под чем подписываюсь на тот случай, если не смогу это сделать в присутствии нотариуса, когда мне станет лучше. Если, не дай господь, я умру, прошу мою дочь простить меня за все. Подписываюсь своим именем по мужу — Мария Монфорте да Майа».
156
Г-н аббат Таллу, коадъютор церкви святого Роха (фр.).
Эга устремил взгляд на Виласу. Поверенный смог лишь пробормотать, бессильно уронив руки на стол:
— Какой убыток! Какой убыток!
Эга поднялся. Что ж! Для них теперь все проще. Надо лишь передать этот документ Карлосу и можно даже ничего не говорить… Однако Виласа почесал в голове, одолеваемый унылыми сомнениями:
— Посмотрим, признает ли еще эту бумажонку суд…
— Да при чем тут суд! — с горячностью воскликнул Эга. — Эта бумажонка заставит Карлоса немедленно с ней расстаться!..
Заслышав робкий стук в дверь, Эга испуганно замолк. Потом отодвинул задвижку. Конторщик в щелку прошептал:
— Там сеньор Карлос да Майа; я входил, а он остановился в коляске у подъезда, спрашивает сеньора Виласу.
Они заметались в панике! Эга в растерянности схватил шляпу Виласы. Управляющий обеими руками стал запихивать бумаги в ящик стола.
— Может, лучше сказать, что вас нет? — спросил конторщик.
— Да, да, так и скажи! — приглушенно вскричали оба. Они прислушались, все еще бледные от волнения. Коляска Карлоса загрохотала по мостовой; друзья облегченно вздохнули. Однако Эга тут же пожалел, что они спровадили Карлоса, — надо было без дальнейших колебаний и сантиментов рассказать ему все и показать бумаги. Одним прыжком перемахнули бы через пропасть!
— Но, друг мой, — возразил Виласа, отирая лоб платком, — такие дела делаются не спеша, с подходом. Необходимо приготовиться, набрать побольше воздуха, перед тем как нырнуть в самую глубину…
Так или иначе, рассудил Эга, больше толковать не о чем. Прочие бумаги из шкатулки уже не важны после письма Марии Монфорте к дочери. С ним Виласе и следует явиться в «Букетик» в половине девятого или в девять вечера, пока Карлос еще не ушел на улицу Святого Франциска.
— Но вы, друг мой, тоже должны быть там! — умоляюще воскликнул поверенный.
Эга обещал, что
будет. Виласа вздохнул с некоторым облегчением. Но, провожая гостя до лестничной площадки, не выдержал и запричитал:— И надо же случиться такому! Вот беда-то! А я преспокойно ужинаю себе в «Букетике»…
— А я — вместе с ними, на улице Святого Франциска!..
— Так до вечера!
— До вечера.
В тот день Эга не отважился вернуться в «Букетик» к обеду; он не в силах был обедать с Карлосом, видеть его в радости и покое — и знать, что на него неотвратимо, как сходящая на землю ночь, надвигается беда. Пошел «попросить тарелку супа» к маркизу, который после праздничного вечера сидел дома, закутав горло. Затем, в половине девятого, когда, по его расчетам, Виласе уже пора было быть в «Букетике», Эга оставил маркиза с капелланом за игрой в шашки.
Погожий день, нахмурившись под вечер, завершился мелким дождем; похолодало. Эга подозвал карету. В страшном волнении подъезжая к «Букетику», он увидел в дверях Виласу с зонтиком под мышкой; тот подворачивал брюки, собираясь уходить.
— Ну что? — крикнул ему Эга.
Виласа раскрыл зонт и прошептал из-под него, точно заговорщик:
— Ничего не вышло!.. Он сказал, что торопится и выслушать меня не может.
Эга в отчаянии топнул ногой:
— Ну, знаете!..
— А что мне было делать? Удерживать его силой? Отложили на завтра… Я приду утром, в одиннадцать часов.
Эга взбежал по ступенькам, ворча сквозь зубы: «Проклятие! Никак нам не покончить с этим делом!» Подошел к дверям кабинета Афонсо. Но не вошел. Через широкую щель между наполовину сдвинутыми портьерами он увидел часть теплой и уютной комнаты: мягкий розовый свет падал на обитую узорчатым штофом мебель; на ломберном столике ждали карты; на софе, с обивкой в тон прочей мебели, расположился в ленивой позе дон Диого: он глядел на огонь камина и поглаживал усы. Эга услыхал голос Крафта: тот с кем-то спорил, расхаживая по кабинету с трубкой в руке; его сменила неторопливая речь Афонсо, покойно откинувшегося на спинку кресла; внезапно все голоса заглушил голос Секейры, который яростно кричал: «Если завтра вспыхнет бунт, эта армия, которую вы, сеньоры, желаете распустить, ибо она, по вашему мнению, — рассадник безделья и праздности, эта армия будет вас же защищать… Вам легко рассуждать! Но не дай бог случиться смуте, без наших штыков вам придется плохо!..»
Эга прошел на половину Карлоса. В канделябрах еще горели свечи; пахло лавандовой водой и сигарами. Батиста сказал, что сеньор дон Карлос «ушел десять минут назад». Он пошел на улицу Святого Франциска! И останется там до утра! Эга не находил себе места, а впереди его ждал долгий, томительный вечер, и он решил забыться, спастись хоть ненадолго от терзавших его мыслей. В том же экипаже, который привез его в «Букетик», Эга отправился в Сан-Карлос. А потом поехал кутить к Аугусто с Тавейрой и двумя девицами — Пакой и Кармен-Философкой — и налег на шампанское. К четырем утра он здорово набрался и, лежа на софе, с чувством, но невнятно бормотал стихи Мюссе к Малибран… Тавейра и Пака, сидя в обнимку на одном стуле, он — со своим сладким видом шуло, она — тоже muy caliente [157] , клевали лакомые кусочки. А Кармен-Философка, объевшаяся, в расстегнутом платье, сняв корсет и завернув его в «Новости», брякала ножом по краю тарелки и напевала, тупо уставившись на пламя газовых рожков:
157
Весьма разгоряченная (исп.).
Эга проснулся наутро в десять часов рядом с Кармен-Философкой, в комнате с огромными окнами, в которые вливалась вся тоска пасмурного дождливого утра. Дожидаясь кареты, за которой побежал слуга, несчастный Эга, терзаемый головной болью, дурнотой и горечью во рту, сидел, спустив босые ноги на ковер, и ловил обрывки ускользающих мыслей, испытывая лишь одно-единственное желание — бежать отсюда, принять ванну, душистую и освежающую, смыть с себя липкое воспоминание о Кармен и омерзительной оргии.
158
Он поехал в отель «Браганса», чтобы там принять ванну и привести себя в порядок, перед тем как встретиться с Карлосом и Виласой. Пришлось ждать чистое белье, за которым кучер с запиской к камердинеру ездил в «Букетик»; потом Эга завтракал; и, когда он наконец подъехал к отдельному входу Карлоса, держа под мышкой сверток с грязным бельем, уже пробило двенадцать.
На лестничной площадке ему повстречался Батиста с корзиночкой камелий.
— Виласа пришел? — шепотом спросил его Эга, поднимаясь по лестнице на цыпочках.