Семь трудных лет
Шрифт:
Тростянко в своем враждебном отношении к социалистической Польше, в ненависти ко всему, что отождествляется обычно с понятием коммунизма, использует примитивные и шаблонные аргументы. Он не в состоянии придумать что-то оригинальное. По этой причине он часто подвергается нападкам.
Мелешко-Каневич, любой ценой пытавшийся удержаться в «Свободной Европе», успешно прикидывавшийся сумасбродом, известный своей привычкой к злобной брани в адрес случайно встреченных лиц в коридоре, называл Тростянко провинциальным обывателем и графоманом. Птачек, один из редакторов польской секции, утверждал, что Тростянко по своему уровню развития годен в лучшем случае для «Дзенника польскего» и «Дзенника жолнежа» — эмигрантской газеты, о которой даже Заморский говорил: «Эту мерзость не стоит читать. Самую большую чепуху, какую у нас выдумывают, они перепечатывают как сенсацию».
Тростянко не уклонялся от ударов, но способ его обороны только подтверждал правильность выдвигаемых против него упреков. «Они слишком
Его передачи действительно были лобовыми, грубыми, хотя, если судить справедливо, не слишком отличались от того, что писали Стыпулковская-Мечковская, Кристина Милотворская-Кшиштофяк, Люциан Пежановский или Тадеуш Подгурский. Я мог бы к этому добавить еще много фамилий, но суть не в этом. Все авторы текстов, бывшие только редакторами или старшими редакторами, не решали, что именно пойдет в эфир. С подготовленными передачами знакомились, вносили поправки и утверждали их так называемые боссы. К ним в польской секции причислялся Новак и его заместители, в рабочем порядке инструктируемые американцами значительно чаще и основательнее, чем персонал редакции. Именно они после ознакомления с составленным текстом могли сказать «о’кей» или написать на полях «ок» рядом с собственными инициалами, что означало, что материал может быть выпущен в эфир.
Система мелочного контроля, осуществляемого американцами в польской секции «Свободной Европы» и охватывающая не только весь комплекс ее деятельности, но даже и частную жизнь сотрудников, ощущалась на каждом шагу. Были запретные темы и проблемы, которых никто не отваживался поднимать ни на радиостанции, ни за ее пределами. Нельзя было признавать достижения Польши, исключение составляли успехи польских спортсменов, но и здесь энтузиазм не считался признаком хорошего тона. В самых восторженных тонах следовало говорить о Соединенных Штатах, Великобритании и… Новаке. Обязательными были негативные высказывания, когда затрагивались какие-либо темы, связанные с Советским Союзом и коммунистической идеологией. Если кто-то хотел вылететь с треском из «Свободной Европы», он мог этого легко добиться, скептически отзываясь об Израиле и его агрессивной политике. Тех же последствии можно было ожидать, выражая симпатии к Германской Демократической Республике или арабским государствам, выступающим против политики Тель-Авива на Ближнем Востоке. Нужно было также постоянно помнить, что «вторую мировую войну выиграли исключительно западные державы».
В такой атмосфере строгих запретов и приказов, доносов и убежденности, что шеф всегда прав, трудно было ожидать искренности, понимания и уважения к личным взглядам. Некоторые сотрудники польской секции — с глазу на глаз и обычно не в стенах радиостанции — украдкой затрагивали щекотливые вопросы или высказывали свои суждения о волнующих их проблемах. Дискуссии в более широком кругу касались чаще всего личной жизни и ее пикантных подробностей.
Вот, например, кто-то выскакивал с новостью, что Тадеуш Новаковский опять покрасил волосы и в присутствии нескольких человек за рюмкой назвал свою жену Данку шлюхой (она работала в «Свободной Европе» в качестве переводчицы, якобы хорошо знала несколько языков, но, как утверждали, ни на одном из них не могла ничего сказать). Повергнутая в отчаяние, жена ударила мужа по лицу, сказав, что он сумасшедший и должен лечить свою аберрацию. Не каждый знал, что такое аберрация, поэтому дискуссия переходила в область скрытых заболеваний, пороков или отклонений, и так проходил вечер.
Когда затронутая тема исчерпывалась, кто-нибудь подбрасывал новую из той же оперы, поскольку закулисная сторона дамско-мужских отношений всегда занимала первое место в жаждущих развлечений головах. И всегда находилась подходящая жертва, хотя бы другой Тадеуш — ксендз Киршке.
В 1940 году ксендз Тадеуш Киршке, будучи священником Войска Польского, очутился в гитлеровском лагере для военнопленных офицеров. Поскольку он имел фамилию, какой могли позавидовать многие фольксдойче, немцы начали настаивать, чтобы он подписал «фолькслист» (заявление о немецком происхождении). Киршке не дал себя сломать, держался мужественно. За сопротивление гитлеровцы отправили его, вопреки международным конвенциям об обращении с военнопленными, в концентрационный лагерь. Он пережил трудное время и после войны каким-то сложным путем попал в «Свободную Европу». В польской секции он выполнял обязанности старшего редактора и одновременно священника. В костеле Святой Анны в Мюнхене отправлял так называемые польские богослужения, которые регулярно посещали Новак и Зеньчиковский, а также те, кто хотел, чтобы никто не сомневался в их антикоммунистических чувствах, чего сама по себе не гарантировала демонстрация просионистских взглядов. Киршке довольно часто посещал также католические семьи.
Сутана и духовный сан отнюдь не мешали ему выполнять миссию, которая обычно не входит в круг обязанностей пастыря. Чаще всего, говоря о ксендзе, называли тут же имя Кристины Милотворской, жены художника Хиляры Кшиштофяка.
Эта пара в начале 1969 года отказалась возвратиться в Польшу и попросила убежища. Просьба была быстро принята
и вскоре после этого Кристина Милотворская начала работать в «Свободной Европе». Новак, человек довольно грубый в отношениях с персоналом, к ней обращался не иначе, как «пани Крыся», и в ее присутствии выглядел петухом, который, распустив хвост веером, ходит перед наседкой. Кое-кто старательно избегал быть свидетелем таких сцен, чтобы его не заподозрили в подглядывании за шефом. Хорошо это никогда не кончалось. Публично о Милотворской и Новаке не сплетничали, на горизонте был еще ксендз Киршке в качестве ее второго поклонника, столь же активно стремящийся к своей цели…Недоброжелательно посматривала на Милотворскую пани Стыпулковская. Она заключила союз с женами сотрудников польской секции, объединенных общей женской ненавистью и подсознательно видевших в новом «приобретении» Новака грозную соперницу. В прошлом уже был случай, когда сговор ревнивых женщин увенчался успехом: не приняли на работу в «Свободную Европу» Алицию Лисецкую, которая во время своих зарубежных поездок старалась поглубже узнать разных сотрудников радиостанции. Когда эта особа навсегда перебралась в ФРГ, ей казалось, что она сможет использовать установленные тогда связи и получить штатную должность в «Свободной Европе». Увы, она просчиталась. Женщины из польской секции во главе с женами Новака и Новаковского, кое-что зная о сомнительном прошлом Лисецкой, подняли тревогу. Та вынуждена была отступить. Правда, она пописывает в «Свободную Европу» свои комментарии, стараясь, как обычно, поднимать вокруг себя как можно больше шума, но в Мюнхене практически ее нет.
Сговор против Милотворской до момента моего отъезда не обнаружился. Мечковская часто обвиняла ее в отсутствии культуры, квалификации и чего-то еще. Разделяли ее мнение и другие женщины. Новак, однако, не изменил своего мнения, а его голос был решающим.
Я уделил много места представлению лиц, работающих в польской секции «Свободной Европы», и показу типичных отношений между людьми в этом учреждении. То, что я написал, в достаточной степени характеризует весь персонал «Свободной Европы», открывает механизм связей этих людей, проливает свет на их прошлые и нынешние взгляды и жизненные устремления. Без хотя бы частичного понимания внутренних законов, обычаев и конфликтов этой замкнутой среды трудно было бы понять, как и по каким причинам мне удавалось в течение стольких лет, играя роль лояльного сотрудника, выполнять свою основную задачу.
Персонал польской секции «Свободной Европы» живет как в гетто. Только немногие сотрудники поддерживают с жителями Мюнхена нормальные контакты. Преобладающее большинство изолируется от внешнего мира, замыкается в собственной скорлупе. Это отнюдь не вытекает из каких-либо глубоких убеждений или эмоциональной неприязни к немцам и их взглядам. Причины этой изоляции чисто житейские. Среди сотрудников польской секции есть много таких, кто, несмотря на более чем десяток прожитых в Мюнхене лет, не знает немецкого языка. Даже направляясь за покупками, они предпочитают идти в магазины самообслуживания, так как там можно все получить и оплатить счет, не открывая рта. Так что варятся все они в собственном соку. Если не сплетничают, то рассказывают, как провели отдых или отпуск. Иногда еще задумываются, куда и как вложить сэкономленные средства, чтобы не понести потерь. Пожилые ждут пенсии и пытаются найти на карте «свободного мира» место, где можно было бы устроиться по возможности дешевле, когда единственным источником жизни будет пенсия и сэкономленные доллары.
В целом сборище людей из польской секции «Свободной Европы» оставляет гнусное впечатление. Отодвинутые на задний план истории, окруженные искусственно воздвигнутой китайской стеной, враждующие даже с кругами польской эмиграции, эти люди влачат жалкое существование на подачки американцев, которые, за доллары купив их достоинство, надежды и чувства, используют их на грязной работе и прибегают к их помощи в деятельности, резко нарушающей элементарные принципы официальных межгосударственных отношений. Эта бесспорная правда не доходит уже до сознания Новака и его компании. Они давно стали послушным орудием в руках ЦРУ: за деньги готовы сделать все, не считаясь с собственной совестью.
Я жил в этой среде, узнавал ее изнутри, находил множество примеров, каждодневно подтверждающих мнение Центра о людях из «Свободной Европы». Это может показаться странным, но выполнять задание мне облегчал (подчеркиваю, облегчал, а не затруднял) факт исключительного нагромождения закулисных интересов различных секретных служб, действующих в «Свободной Европе». В сущности, не было комнаты, не было группы, встречавшейся для игры в бридж или на общем пикнике, в которых не нашелся бы кто-то, регистрировавший все высказывания и передававший их офицерам ЦРУ. Однако это была лишь часть сети информаторов. В коллективе были люди, связанные с ФБР; кроме того, как нетрудно догадаться, британская разведка справлялась у своих бывших сотрудников, переданных американцам, о том, что слышно за стенами «Свободной Европы». Не оставались в стороне и немцы. Их секретные службы также интересовались всем тем, что происходит в здании на Энглишер Гартен номер один. Ведь там работало много граждан ФРГ, которые непосредственно сталкивались с проблемами, заслуживавшими часто более пристального внимания.