Семь трудных лет
Шрифт:
Мухомор, который мы видим в лесу, — это еще не весь гриб. Это только его видимая часть — плод. Остального мы не видим, так как его грибница находится в земле. Это белые ниточки, густо оплетающие комочки земли, и гниющие в ней опавшие листья, и мертвые корни. Этих белых ниточек очень много. Уложенные одна за другой, они составили бы нить длиною несколько сот метров, а иногда даже и километр. Положенные же на весы, они перетянули бы самый великолепный плод гриба.
Сходство с радиостанцией «Свободная Европа» поразительное. Ее фасад, ее внешний облик — это радиопередачи на болгарском, чешском, польском, румынском, словацком и венгерском языках, это также несколько периодических изданий и бюллетеней, рассылаемых в редакции газет и журналов в капиталистических странах. Это деятельность видимая, ощущаемая, часто шумно рекламируемая, но одновременно имеющая целью замаскировать
Благодаря счастливому для меня случаю — как это позднее объяснял, оправдываясь, Заморский — меня взяли на работу во внутреннюю ячейку «Свободной Европы», в некотором смысле изолированную от остальной радиостанции, ориентированную на выполнение заданий, которые только косвенно были связаны с ее широко известным фасадом. Во внутреннем телефонном справочнике радиостанции название отдела, в который я был направлен, звучало так: Polish Research and Analysis Unit — Польский отдел исследований и анализа. В разговорах называли его короче: Polish Evaluation Unit — Польский отдел оценок, что соответствует истинному положению вещей и хорошо отражает характер и предназначение этой ячейки.
Польский отдел исследований и анализа (подобно другим родственным отделам, например болгарскому, венгерскому или румынскому) органически входит в состав East Europe Research and Analysis Department, то есть в Восточноевропейский департамент исследований и анализа. Этот департамент, что частично вытекает из самого его названия, играет основную роль в разведывательной работе радиостанции, направленной против социалистических стран. Отдел Заморского в рамках департамента выполняет такие задания на польском участке. В соответствии с требованиями конспирации он имеет двойной характер: в нем сосредоточиваются и распределяются все касающиеся Польши материалы, которые поступали в «Свободную Европу». В части, называемой «Research», то есть в комнате F-1, собирались и обрабатывались исключительно официальные материалы, пригодные для использования в радиопропаганде. Ими могут также пользоваться люди и не работающие в «Свободной Европе», если они имеют на то согласие руководства радиостанции и получают пропуск. «Research» — это своего рода дымовая завеса для второй, секретной части этой ячейки, называемой «Analysis» или «Evaluation», где собираются и обрабатываются материалы, предназначенные для разведки и государственного департамента США. Большинство этих материалов (картотека и секретные донесения) хранилось в сейфах в комнате F-9. Самые же ценные, помеченные соответственно грифом секретности, находились в комнате F-7, где сидел Заморский. В случае необходимости работники департамента могли пользоваться в комнате F-9 необходимыми документами, с ведома начальника переносить их в свои комнаты, чтобы делать из них соответствующие выписки, а перед окончанием работы обязаны были возвращать их либо непосредственно шефу, либо указанному им лицу.
В течение трех первых месяцев работы, когда я еще проходил испытательный срок, Заморский заботился о том, чтобы я не узнал слишком много. Примеру шефа следовали также и другие, что я расценивал как нормальное явление. Поэтому я не задавал лишних вопросов, не совал нос не в свои дела, только слушал и наблюдал. Выводы часто напрашивались сами. Тогда я убедился, что значит сказать одно лишнее слово… Будучи предупрежден в Центре, я считался также с возможностью различных ловушек или даже со специально организованной провокацией. Как новенький, не известный еще слишком хорошо другим работникам, я наверняка находился под беспрерывным обстрелом многих пар глаз, был также предметом многих разговоров, которые велись за моей спиной. В этих условиях я должен был контролировать каждый свой шаг, владеть своими рефлексами и особенно не давать втягивать себя в коварные дискуссии с теми, кто искал случая поболтать со мной не только по собственной инициативе.
Казимеж Заморский, мой начальник на радиостанции «Свободная Европа», любил подражать Новаку. Старался ходить быстро и энергично, что в его возрасте не всегда удавалось, а когда говорил, особенно на служебные темы, пытался быть кратким и по-солдатски резким. Воспринималось же все это несколько иначе, так как в действительности он был попросту ординарным и крикливым человеком. Во время первой беседы, когда я официально стал его подчиненным, он похвалился тем, сколько знает иностранных языков, на скольких факультетах Львовского университета он учился и что уже написал. На его творческом счету, как
он утверждал, имелось несколько книжек и несколько сот статей. Когда Заморский счел, что я уже достаточно подавлен его величием (а играл он явно на эффект), то сказал:— Работа начинается у нас в половине девятого, и я люблю пунктуальность.
После этого вступления я был представлен сотрудникам отдела. Меня направили в комнату F-1, которая должна была стать с этого момента моим постоянным рабочим местом.
Польский отдел исследований и анализа занимал пять комнат в коридоре F на первом этаже и комнату 123 на втором этаже, где размещалась так называемая группа обзора печати. Четыре комнаты по нечетной стороне коридора F, условно обозначенные как F-1, F-5, F-7 и F-9, расположились анфиладой. Входы из коридора в средние две комнаты были наглухо заделаны, и попасть туда можно было только через дверь в комнатах F-1 или F-9.
За время моей работы на радиостанции «Свободная Европа» не изменились только сотрудники в комнатах F-5 и F-7. В последней работал Казимеж Заморский, в комнате F-5 его два заместителя: Александр Дыгнас и Войцек Кшижановский.
В комнате F-1, куда меня посадили, я застал четырех человек. Это были Игнаций Клибаньский, Веслава Трояновская, Михалина Копчевская и Антоний Кучмерчик. Их четыре письменных стола стояли парами в центре комнаты, аккуратно заставленной архивными полками и шкафами. Для меня поставили столик вплотную к письменным столам Михалины Копчевской и Антония Кучмерчика. Мой стул стоял у входа в комнату обоих заместителей Заморского. Это было не очень удобно, но я не жаловался.
Работа начиналась в 8.30. В 10.00 был перерыв на второй завтрак. Он должен был продолжаться четверть часа, но обычно затягивался до 30 минут. В это время почти все сотрудники шли в кафе, чтобы перекусить, выпить чаю или кофе. И тогда в кафе начиналась «биржа информации». Туда приходили участники ежедневных собраний, которые утром проводились в польском отделе. В роли председателя чаще всего выступал Новак, иногда Гамарников или Завадский, реже Михаловский, позже, в исключительных случаях, Павел Заремба. Это соответствовало ежедневным коротким совещаниям, какие на наших заводах часто называются оперативками, а в редакциях газет — планерками. На них оценивалась программа предыдущего дня, высказывались предложения по передаче и выслушивались оценки, а также давались руководящие инструкции. Новак или другой ведущий собрания говорил о новых явлениях во внутренней жизни Польши. Позже он определял темы, которые должны быть затронуты в передачах.
Участники этих собраний, придя в кафе, обменивались мнениями об услышанном, делали замечания. Хвалили или осуждали выступления отдельных сотрудников. И наконец, решали, кто идет вверх, а кто упал в глазах шефов польской редакции. На все это четверти часа, конечно, слишком мало, поэтому утренние «посиделки» в кафе несколько затягивались. В редакции радиостанции на это смотрели не очень доброжелательно, но замечания делались только тем, кто уже провинился в чем-то другом. Заморский же своим сотрудникам делал выговоры, а иногда даже приказывал отрабатывать это время, ибо он не был в состоянии отличить дисциплину от муштры, а порядок от мелочности.
Между 12 и 14 часами в кафе подавали обед. После него все приступали к работе, которая заканчивалась в 17.30.
Сначала в мои обязанности входило сортировать вырезки из польской прессы по специальным рубрикам, облегчающим четкую классификацию материала в соответствии с определенными тематическими группами, и затем раскладывать их по папкам. На радиостанции эта операция называлась файлеванием — раскладкой (от английского слова «file»). Сотрудники польской секции, даже те, кто не знал английского, охотно вплетали в свой повседневный язык много английских слов. Некоторые не них со временем «ополячились». Такую судьбу постигло слово «файл», означающее канцелярские документы, скоросшиватель, картотеку или просто дела, а также — в форме глагола — сдавать в архив, подшивать бумаги и т. д.
Сортировка вырезок из газет — это очень простая операция, как бы не играющая важной роли. Если, однако, задуматься над вопросом, кому и в каких целях она служит, тогда это предварительное мнение подвергнется определенному изменению. Печать, как и радио, телевидение, является ценным источником информации для вражеской разведки. Важно, как составляются и классифицируются полученные таким путем сведения, кто их анализирует, на какие детали обращает внимание и как в свою очередь этот сырой материал обрабатывается специалистами. Господствует общее мнение, что значительный процент информации из различных областей разведка добывает именно из этого официального источника.