Чтение онлайн

Въехав в квартиру, Лена вытащила из одного кармана и спустила на пол кошку, а из другого извлекла зубную щетку. Достала из рюкзака компьютер и поставила его на умывальник, в котором так и так не было воды, а на окна вместо занавесок повесила два своих летних платья. С того дня она каждую субботу уходила в зоопарк, располагавшийся неподалеку от дома, и записывала там птичьи голоса. Начала она с чибиса и потом продолжила по списку, составленному из названий птиц, упоминавшихся в произведениях Шекспира. Она хотела получить их общую песню и потом попытаться по ней что-то прочесть. А по четвергам она причесывалась на пробор, приклеивала на него нитку мелких стеклянных бус, которые свисали через лоб до переносицы, пускала на полную мощность музыку из кинофильма «Парк юрского периода»

и собирала в этой комнате нас, своих однокурсников с факультета, где она училась. Эти сборища проходили у нее каждый четверг с одиннадцати вечера и до упора.

Помню первую такую посиделку, когда Павле Борнемиса неосторожно ляпнул, что Лена могла бы поставить нам ту самую запись с голосами птиц или рассказать, что снилось ей прошлой ночью.

Как обычно, Лена не заставила долго себя упрашивать.

— Мне снился мрак, понимаешь! Вроде как иду я через кладбище, какой-то серый свет, тяжелее воздуха, оседает на крестах, а я словно ищу чью-то могилу, точно не знаю чью, но знаю, как она выглядит. Пробираюсь с трудом, ноги путаются в траве, но все-таки как-то продвигаюсь и уже вижу — в сумерках белеет то, что я ищу, большое мраморное надгробие. На нем нет имени, но есть фотография, даже издалека хорошо видно овальную рамку в золотой каемке, как это обычно бывает на памятниках. Подхожу поближе, чтобы рассмотреть лицо, и просто столбенею на месте. Вместо фотографии в рамку на надгробном камне вставлено зеркальце. Чудесное хрустальное зеркальце. Знаю, что если посмотрюсь в него, там отразится мрак, полный мрак, понимаешь, но что-то меня словно подталкивает или тянет заглянуть в зеркальце, понимаешь, прямо тянет. К тому же высота памятника ровно в рост человека, так что посмотреться легко, и я не могу удержаться и смотрю. А оттуда на меня глядит вовсе не мое, а чье-то чужое лицо. К тому же мужское. Тогда я улыбаюсь, чтобы проверить, кто все - таки там, в зеркале, я или не я, но эта бородатая физиономия тоже улыбается, и при этом у типа во рту блестит золотой зуб… Просто полный мрак, понимаешь…

Я не любила подобные Ленины истории и, чтобы оживить нашу вечеринку, сказала:

— Вы не поверите, но Игорь в прошлую пятницу целовался просто феноменально, с привкусом горячей белой шелковицы… Прокопию это по-прежнему лучше всего удается после выкуренной «гаваны», Ида совершенно незабываемо чмокалась, пока была беременна, а сейчас — ничего особенного.

— А Лиза?

— У Лизы лучше всего получается, когда она попеременно целуется то с мужчиной, то с женщиной. Что касается меня, я люблю делать это на глазах у компании, когда мы все в стае, вот как сегодня вечером…

— А у кого самые сладкие поцелуи?

— У Павле Борнемисы. Но он, правда, предпочитает заниматься этим наедине. Может быть, оттого, что знает французский. Те, кто говорит по-французски, целуются иначе, чем другие. Впрочем, точно не. знаю, например, с русскими я не целовалась, но предполагаю, что они проделывают это совсем не так, как те, что говорят тебе «добрый вечер!» по-итальянски.

— А я? — спросила меня Лена.

— Ты, Лена, вообще не умеешь целоваться, у тебя слюна соленая, — отрезала я, — и ты никогда не смотрела фильм «Третий человек» [4] . Ты только везде рассказываешь свои сны. И эти твои вечеринки ужасно скучные. Всегда одни и те же лица, никого нового.

— А кого ты мне предлагаешь пригласить?

— Ну давай позовем какого-нибудь читателя.

— Какого еще читателя?

— Да хотя бы читателя этого рассказа. Почему бы ему не прийти? Видишь, как он уставился на нас! Слышит нас через три тишины. Вот бы узнать, как он целуется… И умеет ли ездить на велосипеде задом наперед, сидя на руле.

— А как его сюда привести?

— Вот это как раз нетрудно, — вмешался в разговор Павле Борнемиса, — пусть его найдет и пригласит Яуцин, он, как будущий издатель, разбирается в читательской

братии. Кому же, как не издателю, заниматься поисками читателя?

— Ладно, только когда я его приведу, не накидывайтесь на него сразу с вопросами, типа как его зовут. И становится ли он правым башмаком на левую штанину, когда стаскивает с себя брюки, или наоборот. Это неприлично. Читатели очень застенчивы. В один момент испаряются. Можете попросить его подписать какую-нибудь книгу, но никаких вопросов.

— Хорошо, а ты приведешь читателя или читательницу?

— Кого найду.

— А что, это редкие звери?

— Зависит от рассказа. Иногда их даже бывает много. Столько, что не поместилось бы в такую комнату, как наша.

— Только смотри, чтобы вместо читателя тебе не попался какой-нибудь сопляк с факультета.

— Ну, это-то проверить как раз несложно. Пусть, когда я его приведу, Ингерина встанет напротив зеркала с дыркой и внимательно проследит, отразится ли наш гость в зеркале. Если она не увидит там его лица, значит, он настоящий. Потому что читателя нельзя увидеть в бумажных зеркалах из книг, таких как наше.

Конечно, никто не поверил, что Яуцин выполнит свое обещание, однако в следующий четверг в комнату влетел Павле Борнемиса, вынул изо рта свою неизменную трубку и выпалил:

— Он пришел!

— Кто пришел?

— Читатель!

— Как он выглядит?

— В кожаной куртке, рукава блестят, как сапоги.

— Где ты его нашел?

— Он сам пришел, через камин в саду Но отказывается войти. Представляете, эту комнату он называет комнатой, в которой исчезают шаги.

— Что он имеет в виду?

— Спросите сами. Он говорит, что уже бывал в ней. И что сделал здесь несколько шагов, а потом их потерял.

— Врешь!

— Может быть, хотя, однако, между тем, должно быть, нет… Конечно вру.

Эти слова Павле вызвали взрыв смеха. И тут, к общему изумлению, вошел Яуцин, за которым действительно следовал гость. Это был какой-то совершенно незнакомый нам чудной тип, немного моложе нас. Пока он по порядку знакомился с присутствующими, Павле шепнул мне:

— Если ты угостишь его сигаретой, то он сначала вытащит из кармана компас, чтобы определить, где юг, и только после этого закурит…

Я рассмеялась и встала рядом с продырявленным зеркалом, чтобы проверить, кто он такой. То есть читатель он или нет. В зеркале никого не было. Там просматривалась только его тень, распростертая по книгам, стоявшим на полке. Тут он рассмеялся, одновременно рассмеялась и его тень.

— В этом зеркале ему не удалось бы побриться, — заключила я. — Значит, он настоящий!

Когда все сели, Яуцин триумфально заявил:

— Вы не поверите, но наш гость знает автора этой истории!

После таких слов поднялся невероятный галдеж, а Лена прямо спросила:

— Разве у нашей истории есть автор? — в ответ на что все засмеялись, а читатель сказал, что да, есть, что он видел его один или, может быть, два раза и даже с ним вместе, в компании, пил кофе…

— А он что-нибудь рассказывал при этом? — Да.

— Может быть, что-то в связи с какой-нибудь своей историей?

— Вот именно. Дело было так.

— Знаете, когда человек бывает самым умным? — спросил нас писатель в тот вечер за кофе. — Не знаете? Ну так я вам скажу. Нужно взять около литра медовой ракии, той самой, от которой и на третий день валишься со стула, немного очищенных яблок «Петровича» и соленых огурцов. Пить нужно из самых маленьких, крошечных рюмочек, медленно, в обществе одного, самое большее двух настоящих друзей. И обязательно с хлебом. Выпить все, лечь спать, и когда во сне с тебя сойдет похмелье, проснешься умнее, чем когда бы то ни было. Но имейте в виду, длится это недолго. Постоянно быть умнее всех не может никто… И вот вчера взяли мы с Алексой медовой ракии, выпили, и уже под утро я отправился домой проспаться. Заснул, во сне освободился от похмелья, как и следовало, но проснуться никак не мог. Сплю, сплю, во сне разгоняю хлопушками каких-то скакунов, как тут из мрака возникает женская рука и вытаскивает меня из сна. Я в ужасе вскакиваю и спрашиваю: