Секретный узник
Шрифт:
– Конечно, - с несколько искусственным оживлением поддакнул Хеллер. Фюрер только ожидает удобного момента, чтобы, пустить в действие новое чудо-оружие.
– Англия и Россия тоже лежат в руинах.
– Зуффенплан, по-видимому, почувствовал, что фраза получилась двусмысленной, и тут же поправился: - У нас еще сравнительно небольшие разрушения.
– Люфтваффе начеку, - поддакнул Хеллер.
– Как правило, к цели удается прорваться только двум-трем самолетам противника.
– Да и тех в конце концов сбивают наши зенитчики. Кажется, нам все же придется сделать круг.
– Зуффенплан поспешил перевести разговор.
– Проезд как будто закрыт.
"Хорьх"
Шофер для порядка несколько раз надавил на клаксон, но утробный, давящийся звук его потонул в шипении горячего пара.
– Давайте назад, - распорядился Зуффенплан.
Пока "хорьх" медленно разворачивался, Тельман успел заметить обложенный мешками с песком пустой окопчик и перевернутую зенитную установку. Расчет, очевидно, перевели в другое место, а может быть, просто похоронили.
Тельман вспомнил, как в последний год своего пребывания в Ганновере установил связь с зенитчиками, дежурившими на крыше тюрьмы.
Пригодился все же трудный моряцкий опыт. Ничто не пропадает даром. Ничто. В эти страшные годы он и не думал о морской сигнализации, а вот она-то и пригодилась... Море вспоминалось часто: порт, душный кубрик. Раскачивающаяся в проволочном колпаке тусклая лампочка под железным потолком, матросская люлька и скользкая палуба, с которой сбегает обрушившаяся на борт волна. Но стоило увидеть того молодого парня в вылинявшей на солнце пилотке, что сигналил кому-то на соседнюю крышу, как все сразу и вспомнилось.
Долго не удавалось ему привлечь внимание зенитчиков к своему крохотному зарешеченному оконцу, долго попусту размахивал в сумраке глубокой оконной ниши искусными, все помнящими руками своими. И вот, наконец, его заметили.
"Кто ты?" - "Свой".
– "Кто ты?" - "Рабочий. Матрос. Солдат".
– "За что ты здесь?" - "Я - Тельман".
– "Я знаю тебя".
– "И я тебя знаю". "Откуда?"
Откуда? Это сложный вопрос, парень, очень сложный вопрос. Две недели я слежу за тобой. Я десять лет просидел в одиночке. Десять лет! Но десять дней я смотрю, как ты смеешься и куришь, играешь на губной гармошке, сигналишь приятелям и ешь бутерброды у железного ящика с песком. Я даже видел, как ты гадал на ромашке, пуская по ветру белые ее лепестки. Я знаю твоих приятелей. С закрытыми глазами вижу, как читаешь ты письмо, лежа на боку, подперев подбородок рукой, а волосы твои, светлые льняные пряди, шевелятся под ветром. Но вот поднимается на крышу лысый одутловатый фельдфебель - как хорошо, что он так редко приходит сюда, - ты прячешь листок в задний карман комбинезона, где темнеет пятно от машинного масла, и нехотя встаешь. И я понимаю, что пришел твой недруг, с которым надо держать ухо востро. И перестаю сигналить тебе, потому что твой враг - это и мой враг. Понимаешь? А ты спрашиваешь, откуда я знаю тебя! Знаю...
"Знаю!" - "Чем я могу тебе помочь?" - "Говори со мной. Рассказывай мне".
– "Ладно. Буду"...
Так они и подружились. И он уже не чувствовал себя бесконечно одиноким.
Как-то зенитчики просигналили, что в тюрьму пришла Ирма, которую
они хорошо уже знали в лицо. И когда надзиратель, впустив ее в камеру, запер дверь, Тельман обнял дочь и засмеялся:– А я знал, что ты придешь!
– громко сказал он, ибо знал истинную цену "послабления режима", понимал, почему ему разрешили свидание наедине.
– Откуда, папа?
– тоже громко спросила она.
– Я все вижу насквозь, и эти паршивые стены для меня не преграда.
– И он весело подмигнул ей.
Ирма тут же достала маленькую грифельную доску, которая вот уже сколько раз помогала им обманывать установленные в камере микрофоны.
А Тельман, не переставая говорить о том, как он рад наконец ее снова увидеть, быстро - они уже оба привыкли писать со скоростью классной стенографистки - пишет:
"Я установил связь с зенитной батареей, которая несет дежурство на крыше тюрьмы".
– Я так соскучилась, папа!
– она мгновенно ставит вопросительный знак на доске.
– Как здоровье матери?
– спрашивает он, а грифелем пишет: "Сигнальные знаки".
– Что слышно у Генриха?
– "Я счастлив, что договорился с ними и вновь связан с жизнью".
– Мама здорова.
– Ирма быстро переворачивает доску: "Генрих все еще в тюрьме. Они требуют, чтобы он подписал один документ".
– Генрих тоже здоров.
– А ты как? Как ты, моя девочка?
– на этот раз вопросительный знак рисует он.
Она стирает написанное и тут же покрывает доску быстрыми, загибающимися вниз на конце строчками: "Моя теща. Роза Тельман, моя жена дочь Эрнста Тельмана, имеют связь с заграницей, они слушают иностранные радиопередачи. Они вели беседы с рабочими и советскими военнопленными о Советском Союзе и заявляли, что Красная Армия победит".
– Много работаю, папа, и устаю, но ничего, держусь.
– "...и когда Генрих отказался, они сказали, что он останется в тюрьме, пока не протянет ноги".
– Мерзавцы!
Ирма широко раскрыла глаза. В них испуг и вопрос.
– Да! Да! Мерзавцы! Я говорю о тех людях, которые лишены ответственности. Они подчиняются только приказу и, если им велят, они позволят убить даже собственную мать.
– Он схватил доску и написал: "Берегитесь! Это начинается охота на вас".
Она кивнула и взяла у него доску: "Друзья думают повторить".
– Как ты-то себя чувствуешь, папа? Как твой желудок?
Он отрицательно покачал головой. "Не нужно идти на бесцельный риск".
– Плохо, девочка, я сильно ослабел. Но тоже, как видишь, держусь.
"У нас много новых друзей. Все они думают о тебе".
– Ты работаешь все там же, Ирма?
– Да, папа. В мастерской у свекра.
– Она изобразила два вопросительных знака. Она ждет инструкций.
"Я передаю тебе важный материал, это двадцать тетрадей, полностью исписанных мною. Спрячь их надежно. Поезжай отсюда в Гамбург и помни, что записи эти важные и наши товарищи должны их получить".
– Помнишь, как однажды мы видели с тобой выводок диких уток в камышах?
– Конечно, папа! Такие крохотные серенькие утятки!
"От зенитчиков я узнал, что караул сменяется после трех. Постарайся выйти из тюрьмы в это время, когда полицейские устали и спешат домой. Они не будут придираться".
– Как вы питаетесь?
– Не беспокойся о нас. Мы получаем карточки.
"Как хорошо, что ты и здесь сумел не остаться в одиночестве. Я горжусь тобой, папа! Зенитчики - молодцы".