Секрет каллиграфа
Шрифт:
Страна была на подъеме. Что ни день, открывались новые возможности, о которых раньше можно было только мечтать.
В середине февраля Хамид Фарси сел в автобус, направлявшийся из Дамаска в Алеппо. По расписанию он отъезжал в восемь часов, однако с места тронулся лишь около девяти. Машина долго петляла, пока наконец не достигла северной окраины города, поселка Квабун, и не выехала на Национальное шоссе в направлении города Алеппо.
На улице Порт-Саида Фарси увидел Назри, увлеченно беседовавшего о чем-то с известным аптекарем Элиасом Ашкаром. Мастер Хамид спросил себя, почему он не может так подружиться с этим общительным и щедрым Аббани, который, вольно или невольно, мог бы оказать хорошую поддержку Лиге
Хамид Фарси лез из кожи вон на том заседании. Из-за чего сыр-бор, в конце концов? Или «мудрейшие» решили брать пример с базарных баб, что пережевывают каждую новость, пока она не превратится в грязную сплетню?
— Никто из нас не собирается жениться на Назри Аббани, — уверял он. — Речь всего лишь о том, чтобы привлечь его на нашу сторону, а значит, его распутство не имеет отношения к делу. Или вы проверяли, сколько раз тот или иной министр, генерал или бизнесмен обманывал свою жену, просителя или Господа Бога?
Публика аплодировала. На какое-то мгновение Хамиду Фарси стало не по себе, так что по спине пробежал холодок: он почувствовал, какая стена отделяет его от остальных членов Лиги, равно как и от Назри Аббани, которого он защищал.
В Алеппо Фарси намеревался пробыть три дня, после чего отправиться оттуда в Стамбул для участия в конгрессе каллиграфов и ради получения важной работы. В Анкаре планировалось строительство новой мечети на деньги Саудовской Аравии, и знаменитым каллиграфам предлагалось принять участие в конкурсе на ее оформление. Были приглашены и три арабских мастера. Хамид Фарси мог вполне рассчитывать на победу и хороший заказ.
Уже на следующий день после его отъезда сотрудники ателье стали сокращать рабочее время, перемежая его со все более длительными перерывами и перекурами.
Самад был отличным техником. Он уверенно владел всеми приемами каллиграфии, но ни на йоту не отклонялся от предписываемых стандартов.
— Не нарушив правил, ты никогда не станешь мастером, — говорил ему Хамид.
Но у Самада не было ни фантазии, ни честолюбия. Он не стремился, как Фарси, жить только ради каллиграфии. Он обожал свою жену и троих сыновей, любил готовить им еду и петь с ними песни. Семья была для него всем, а каллиграфия — всего лишь хорошей профессией, позволяющей добывать деньги. Конечно, он никогда не признался бы в этом мастеру, иначе немедленно лишился бы места. За десятилетия совместной работы Самад стал правой рукой Фарси. Никто не платил бы ему больше.
Но Самад никогда не упускал случая похвалить коллег, и за это они любили его. Хамида же боялись, поэтому всегда радовались, когда тот уезжал в командировки. Вот и на этот раз Самад отпустил всех почти сразу после обеда. Лишь один сотрудник остался дежурить на телефоне до шести.
Хамид Фарси вернулся в Дамаск в плохом настроении. Заседание в Алеппо прошло не так, как ему хотелось, да и заказ в Стамбуле получил каллиграф из Египта.
— Турки хотели дать работу мне, но представитель Саудовской Аравии предпочел египтянина, потому что решил, что я шиит. Он думает, если моя фамилия Фарси, что означает «перс», то я непременно должен быть шиитом, — возмущался он.
О конгрессе в Алеппо он ничего не рассказывал. Каллиграфы громко протестовали против школы в Дамаске. Почему бы не устроить ее на Севере, вдали от властей? И кто, собственно, заправляет в Лиге? В стране демократия, а каллиграфы живут по законам халифата, и Великий магистр передает свой пост выбранному им же преемнику. Так не пойдет!
Хамид оставался непреклонен. В конце концов каллиграфы успокоились и в открытом голосовании дружно выступили за школу в
Дамаске.— В Алеппо любят поспорить, но — в отличие от Дамаска — никогда не подводят друзей, — с гордостью заметил председатель секции.
Его слова больно задели Хамида.
Позже Фарси понял, что в Алеппо все получилось вовсе не так плохо, как ему казалось поначалу. Он познакомился с каллиграфом Али Бараке, маленьким молодым человеком, который неизменно держался стороны Фарси и не слушал никаких обвинений в его адрес. Али Бараке буквально смотрел ему в рот. Именно поэтому позже Фарси выбрал его в качестве своего преемника. Помимо всего прочего, он надеялся таким образом завоевать симпатии северян. Но было поздно.
Только переступив порог ателье и убедившись, что там все в порядке, Фарси успокоился. Внезапно он почувствовал желание записать свои впечатления о поездке в Алеппо и Стамбул. Фарси велел Салману приготовить чашку кофе, полез в шкаф за своей толстой тетрадью и вдруг обнаружил, что в тайнике кто-то побывал.
Ничего не пропало, но, открыв тетрадь в черном кожаном переплете, Фарси понял, что к ней прикасалась чужая рука. На корешке была складка, из тех, что остаются навсегда. Кто-то неаккуратно перегнул тетрадь. Если бы она была переплетена плохо, Фарси обязательно недосчитался бы нескольких страниц. Но мастер Серани приобрел ее у известного переплетчика Салима Баклана, прежде чем подарить Хамиду. А потому эта тетрадь просто открывалась на той самой странице, где перегнули корешок.
Хамид взорвался. Он закричал так громко, что его сотрудники вздрогнули. Он тут же позвал Самада и обрушил на него все мыслимые проклятия.
Помощник мастера стоял, опустив голову, и думал о том, кто из работников ателье последнее время больше всех нервничал. Ответ пришел быстро: Салман.
И когда наконец Фарси смолк, потому что ему надо было набрать в грудь воздуха и потому что под окнами ателье уже начали собираться соседи, Самад не без некоторого снисхождения в голосе заметил:
— Ты позоришь меня перед людьми, Господь тебя за это простит. Но я здесь ни при чем. Этот замок мог взломать кто угодно, однако я вижу, что здесь работал профессионал. Не удивлюсь, если в следующий раз он явится ночью и унесет твою тетрадь, сусальное золото, нож или что-нибудь еще. Ты можешь купить себе стальной сейф, но, как я слышал, король дамасских воров взламывает любой сейф с закрытыми глазами. Если хочешь моего совета, уволь своего посыльного. Сдается мне, он нечист на руку.
Хамид поднял голову, глаза его горели.
— Вышвырни его вон, — прошептал он срывающимся голосом.
33
В особняке на Багдадской улице вовсю кипела работа. Маляры, электрики, слесари и плотники круглые сутки не выходили из здания, чтобы за неделю до открытия школы оно было отремонтировано и блестело свежей краской.
Церемонию назначили на первое марта. Из ста двадцати приглашенных прийти отказались только четверо. Событием заинтересовалась пресса, даже крупнейшая ливанская газета «Аль-Нахар» обещала прислать корреспондента.
За два дня до открытия школы Назри получил от каллиграфа уже третье письмо. Он был в отчаянии. Неужели его признания не имели успеха? В тексте, присланном Фарси, предлагалось закончить игру в прятки и открыто ставился вопрос о причине отказа. К посланию прилагались два стихотворения из сборника лирики седьмого века, в которых поэт умолял возлюбленную об одном-единственном свидании. Назри еще надеялся завоевать этим сердце незнакомки. Фарси искренне желал ему этого.
Сначала Аббани направился в офис обсудить дела с Тауфиком, а потом к жене Альмас, которая лежала с тяжелой формой гриппа. Он не должен был давать ей никаких оснований для подозрений.