Сегодня – позавчера
Шрифт:
— Не знаю, о чем вы, — Мишка отвел взгляд.
— Ладно, задание тебе — добудь перевязочных пакетов. Я свой израсходовал. И ты, по-моему. И так у многих. А нам ещё потребуются. Бой не окончен. Так, ты ищи, а я к комбату.
Раны болели. Уже привычно, нудно до тошноты. Осколок в ноге при каждом шаге за что-то больно цеплял, но идти было можно, даже бежать, при необходимости. Я спустился в ход сообщения, пошел по нему к НП комбата, уступая дорогу бойцам, бегающим по ходу с озабоченными лицами.
НП комбата располагался почти на вершине высотки (хотя, какая она высотка, так, небольшое покатое возвышение над округой). Одну из больших воронок
Ход сообщения вывел меня в широкий окоп полного профиля с оборудованным пулёмётным гнездом отсечного направления, но без пулемёта в нём. Пока тут сидели связисты, колдуя со своими раритетными аппаратами. Окоп упирался в стену НП, свернув, я оказался перед входом. Разумно — при попадании в окоп мины или гранаты этот поворот спасёт НП от осколков.
НП не был просторным — народ буквально теснился. Стало понятно, почему связисты снаружи сидели. Я увидел Ё-комбата, Шило, начштаба батальона, главного нашего связиста, одного из бойцов Шила, незнакомого переводчика и немца. Видимо, был допрос, уже закончившийся. Шило и его боец кивнули мне, как старому знакомому, Ё-комбат только глянул, начштаба состроил кислую мину. Не нравился я ему. И что? Я не девушка, чтобы нравиться, поэтому — пошёл он! Лишь бы не мешал!
— Хочешь чего у немца спросить? — проскрежетал голос Ё-комбата.
— В принципе, нет.
— Я слышал, ты хорошо допрашивать умеешь.
— Не колется? А что сказал уже?
— Говорит — это только один их танковый полк воюет. К вечеру вся дивизия соберётся. А завтра — весь корпус.
— Вот он всё и сказал. Расположение штаба — нам не интересно — руки у нас коротки. Дальнейших планов он, скорее всего, не знает. Что ещё можно спросить? Спроси его, — это я переводчику, — откуда он? Есть ли семья?
— Зачем это? — удивился комбат. Я пожал плечами.
— Из Дрездена. Жена с родителями там же.
— Пусть мысленно с ними проститься. Больше он их не увидит. Мы его грохнем завтра, а семью его английские бомбардировщики уничтожат.
Немец хмыкнул, что-то ответил.
— Кого волнует — есть в Дрездене войска или промышленность? Пока мы с немцами тут друг дружку на фарш переводим — эти английские ублюдки втихую немецкую нацию изведут. Подло, ночными ковровыми бомбёжками городов.
— Так им и надо! — буркнул Шило.
— Никому это не надо. Это не война, а убийство. Ты скажи, немец, зачем немецкому народу война с нами? Нет, не Гитлеру, а твоей матери? Что ей даст эта война? Тебя, считай уже убили — мы тебя к твоим не отпустим, дом твой будет разрушен, семья погибнет. Кто от этого выиграет? Только Англия. Русские и немцы, каждый по-отдельности — угроза их мировому господству, а уж вместе — вообще трендец. А ведь мы хорошо дружили, торговали, армию строили. До появления Гитлера. Так, за что ты голову сложил, немец? За англов и их ставленника, Гитлера? Не веришь? А ты подумай — вы разгромили всех конкурентов Англии на континенте, но англам Гитлер позволил спастись у Дюнкерка, остановив танки. Не знаешь об этом? Значит, ты дурак. И берёзовый крест для тебя уже изготовлен. Теперь Дойчланд воюет с Русью. Ты не интересовался историей наших с вами войн? Нет — вдвойне дурак, а ещё капитан, офицер. Запомни — никогда
русский не был побеждён. Никогда не был и не будет. Когда мы придём в Берлин опять, а мы его уже брали, разбив вашего славного Фридриха Второго, что будет думать о тебе твоя мать? А когда твою жену будут насиловать англы? Нет, наши не будут. Бабы ваши больно страшные, не встанет. Ага, рука не поднимется.Тут меня прервал дружный хохот. Смеялись, оказывается, не только присутствующие, но и окружившие НП любопытные, в том числе почти весь комсостав батальона и окружающих нас рот дивизии. Собственно, этого я и добивался. Немца агитировать — бесполезно. А вот своим моральное состояние поднял, а увидят унылую морду проникшегося пленного — ещё больше приободряться.
— Ладно, закончим политинформацию, — махнул рукой Ё-комбат, тоже смеявшийся, вместе со всеми, — Уведите этого … В дивизию везите, куда хотите. Тамошний особист очень пленных любит, особенно, захваченных другими. И вернёмся к делам нашим скорбным, мать их за ногу. Кузьмин, что со Степановым?
— Ранен в ногу. Кость задета. Может, встанет в строй, если удастся ему от врачей сбежать, точнее, уползти — бегать он не скоро сможет.
— Ясно. Капитан, готовь приказ на Кузьмина. Кузьмин — принимай роту.
— Так точно! — я руку кинул к каске, попытался вытянуться, но громко стукнулся каской о рельсы перекрытия НП.
— Не на плацу, — прокомментировал происшествие комбат, поморщившись.
Он приник к стереотрубе, некоторое время разглядывал поле боя, раскинувшееся перед ним. Я тоже приник к амбразуре. Хорошо, что у Кузьмина зрение было хорошим — я без бинокля видел всё до самого моста и за ним — а это 4–5 километров будет. Окопы, где я воевал утром, были подчистую распаханы воронками, изрядно перелопатил враг и следующую нашу линию обороны и всё продолжал долбить тяжёлыми снарядами. Попытался, сквозь пыль и дым, посчитать подбитые танки.
— Двадцать семь, — сказал Ё-комбат. Наши мысли опять совпадают? Но, комбат думал о другом: — Первая рота с четырьмя трофейными орудиями набила танков больше, чем две роты с двумя батареями. Что, кроме первой роты, воевать никто не умеет? Или к каждому надо по старшине Кузьмину приставить? Кузьмин, сколько у тебя лично?
— Полтора.
— Это как?
— Из пушки подбили один, я экипаж перестрелял, залез в танк и подбил ещё один. Был ранен, выбрался, — и его тоже сжёг.
— Я думал больше. Я же видел — напротив твоего окопа шесть сгоревших машин стояло.
— Там один бронетранспортер. Полтора — мои, один — Кадета, полтора — артиллеристов, остальное — ребята пожгли.
— Ладно, не важно. Я надеялся, что окопы полного профиля, блиндажи и восемь орудий позволят вам пожечь хотя бы в два раза больше танков, чем сжёг Степанов. А вы и столько же не смогли.
Два ротных опустили головы. Мне было их жалко — хорошие ведь мужики, не трусы. Ну, не сложилось. Да и снаряды у немцев всегда лучше были. Блин! Снаряды!
— Владимир Васильевич! Разрешите обратиться!
— Ну, что?!
— Снаряды наших сорокопяток могут иметь заводской брак. Там ошибка в техпроцессе допущена — снаряды часто перекаленными получаются. Вот они и раскалываются о броню.
Комбат замер так, будто я ударил его в солнечное сплетение, выбив воздух — рот открыт, глаза широко открыты, наливаются кровью. Он вздохнул раз, ещё раз, потом заорал:
— Ёжнутый козёл! Ты понимаешь, что ты сейчас сделал, му…к? Ты безоружными нас оставил, с…а! Где ты раньше был, уё….к?