Седой Кавказ
Шрифт:
Впереди массивное здание бывшего горкома КПСС, за углом скрылась фигура Пасько, буквально секунд через десять за угол высунул голову Самбиев – никого. Арзо бегом вдоль торца здания, перед ним пустынная улица, редкие прохожие, Пасько не видно. Он оглянулся, обрешеченный вход в подвал здания горкома, на старой двери ржавый замок, на первый взгляд, вряд ли здесь в ближайшее время был человек. Однако, приглядевшись, увидел на запыленной лестнице свежий, чуточку влажный от грязи след. Замок только накинут, дверь металлическая, массивная, с трудом открывается, приоткрыл: сплошной мрак, застоялая сырая вонь, вдалеке прорезь света. Тычась о лопаты, метелки и прочий инвентарь, ощупью он медленно дошел до полоски света, долго подсматривал, осторожно расширил полоску, никого нет, вошел. Большое, освещенное, безоконное помещение,
Насмотревшись, Арзо двинулся дальше, вверх, по узкой, грязной, крутой лестнице: металлическая дверь, видимо, первый этаж. Сверху слышен человеческий голос. Он пошел выше: снова металлическая, не плотно прикрытая дверь, за ней толстый бархат занавеса; дрожащей рукой Арзо чуточку раздвинул ширму: уютный зал с небольшой сценой, на ней стол президиума, трибуна. Освещены только сцена и первые ряды, на этом пятачке немного людей. Арзо никого не может узнать – одни затылки, хилые, сгорбленные спины. В президиуме лицом к нему восседает женщина, к ее уху склонился Пасько, они о чем-то оживленно шепчутся, вот женщина повернула лицо в профиль… авоська выпала из рук Арзо – это Клара!
Несколько мощных рук схватили Самбиева сзади, потащили, с силой приперли к стенке, обыскали:
– Кто такой? Как сюда попал?
– Я-я-я, с базара… там мой пакет, заблудился.
Пакет тоже тщательно обыскали, даже мясо ножом потыкали, потом повели в кабинет с надписью «вход строго воспрещен», там еще раз осмотрели, допросили. Шесть человек кружились вокруг него, двое точно были чеченцы, хоть все и говорили по-русски.
– Да некогда нам, все равно улетаем, – бросил один, после чего его привели в коридор первого этажа, передали гвардейцам-чеченцам. Те, держа с силой за локти, дотащили до главного входа и вышвырнули, вслед полетела авоська. Арзо проворно вскочил. Через проспект Орджоникидзе, прямо перед ним на сумрачном фоне пасмурного небосвода возвышается горделивый громадный контур президентского дворца, на нем плавно колышется флаг, и так смерклось, что не понять, то ли флаг красный, то ли зеленый, а то и вовсе – черный.
А перед дворцом костры, костры, костры и мрачные тени вокруг них; какие-то танцы или бег, крики, возгласы, вопли, а далее палатки или шалаши, и кажется ему, что эти люди голые, что это древние дикари, иль узники комендатуры Столбищ, и они сейчас заметят его, поймают и на костер под танцы кинут, тыкая костылями, на вертеле будут переворачивать, чтоб съестнее стал, лучше прожарился…
Как и ожидалось, Дмитрий в этот вечер не объявился. Все равно был пир: пили коньяк за упокой, потом за здравие, плакали и смеялись. От обильного ужина и нескольких глотков коньяка Лариса Валерьевна почувствовала себя плохо и пошла спать. В одиночестве Арзо смотрел по телевизору, по единственному каналу церемонию присяги. К счастью, телевидение не отражает общий вид, все крики, запахи, пороховую гарь, звон тысяч гильз, ликование, переходящее в экстаз, ужасающую мощь толпы – все чинно, торжественно, красочно. Зарубежные делегации поздравляют президента, и главная здесь – парламентская делегация из Москвы во главе с Кларой.
Как только закончилась передача о церемониале, отключили электричество. В глухой темноте Арзо лежал на диване, заснул и увидел сон: вновь он на Театральной площади, на балконе президент и старейшина, внизу ликование, стрельба, и вдруг кожа с лица триумфаторов медленно сползает, оголяется насмехающийся фосфоритовый, скелетный остов черепа, и только усы и генеральская кепка одного, и борода и папаха другого – остаются прежними.
– Ха-ха-ха, – смеются они в толпу, довольно переглядываются.
…От автоматной очереди Арзо вскакивает, не может понять, что, где и как; он в холодном поту, вновь автоматная очередь прямо под окнами.
– Помогите! Спасите! – на русском и чеченском языках кричит женский голос.
Арзо бросился к окну, ничего не видно. Крик повторился вдалеке, затяжная очередь, гробовая тишина…
– Арзо,
ты где? – проснулась Лариса Валерьевна. – Какой кошмар… Сейчас я свечку зажгу.Беседа при свече невеселая, отопление отключено, холодно. Свистит вскипевший чайник, мерно тикают старые часы, из износившегося крана надоедливо капает вода. За окном мрак свободной столицы.
В основном говорит Лариса Валерьевна, вспоминает прошлое, маленьким платочком часто вытирает слезы и нос. В чадящем свете ее лицо совсем старое, увядшее, и как тает и скрючивается свеча, так все ниже и ниже горбится ее спина, хребет жизни зачах, струхлявился, осанку не держит, и только во взгляде, беседе, в мыслях – теплота души, разум, добро.
Самбиев молчит, рассеянно слушает, в одиночку допивает коньяк.
Часы пробили полночь. Лариса Валерьевна тяжело вздохнула, будто ей завтра с утра на работу, пошла снова спать. Арзо еще долго сидел на кухне, пока совсем не догорела свеча, потом на ощупь пошел в комнату Дмитрия. Со свадьбы, под нажимом Поллы, он бросил курить, однако сегодня приспичило – в комнате друга он видел распечатанную пачку.
От выкуренных сигарет и до того дурацкое настроение совсем испортилось, вслед за головной болью заныло все нутро, овеяло слабостью, безразличием. Не раздеваясь, он повалился на кровать Дмитрия, впал в забытье, и терзания прошедшего дня отразились в протравленном мозгу сумасшедшим видением…
По узкой, грязной, крутой лестнице тяжело, очень тяжело, как во сне, поднимается Арзо; металлическая, не плотно прикрытая дверь, за ней толстый бархат занавеса; дрожащей рукой он раздвинул ширму – царские хоромы, на троне Цыбулько, красивый, ухоженный, в галстуке; за его спиной два здоровенных охранника – два брата Тыквы – тот, что с веером, бывший прапорщик, ныне в генеральской форме, тот что с бутылкой, председатель колхоза, теперь в строгом английском костюме. Перед троном на толстых коврах всякий люд, в разных позах. Клара на подушках лежит, сигаретой дымит, в компьютер играет. Пасько в коленопреклонной позе, как готовый к старту пес, восседает, рядом Захар Костлявый из комендатуры Столбищ развалился, ножичком играет, самосад курит. А у самого трона, поджав под себя ноги, будто в молитве, сидит Баскин, доклад по бумаге читает. Еще несколько человек в зале, но их лиц Арзо не видит, а кого видит – не знает.
Б а с к и н: «Многоуважаемый Прохор Аверьянович! Дама и господа! Я прошу дать мне еще немного время для выступления».
Ц ы б у л ь к о: «Хорошо, так сказать… Тогда и мне чуть подлейте (он, морщась, пьет, фыркает, руками вытирает мясистый нос, рот, и почему-то Самбиеву кажется, что количество пальцев на его руках неодинаковое)».
Б а с к и н: «Товарищи!»
К л а р а: «Я извиняюсь! Применяйте, пожалуйста, демократическую терминологию».
Б а с к и н: «Извиняюсь! Дама и господа! Наконец-то в мире возобладал порядок. От берлинской стены до Фороса – полный консенсус. Как в мире один Бог, так и на земле ныне одна империя – Америка! И это прекрасно – мы победили! За наше усердие нам Федерацию на двадцать лет отдают».
З а х а р К о с т л я в ы й: «А почему только на двадцать? Это наш родной куян».
Ц ы б у л ь к о: «Не перебивай… А действительно, почему на двадцать?
Б а с к и н: «За это время наши ядерные боеголовки выйдут из строя, не взлетят, и народу на такой территории поменьше будет, да и те, одни старики и, как Захар Костлявый, – придурки».
З а х а р К о с т л я в ы й: «Сам ты придурок – жид пархатый».
К л а р а: «Я протестую! Это расизм, это дикость! Разве это демократия? Ущемление прав человека, антисемитизм! Где пресса? Я сделаю депутатский запрос в суд!»
Ц ы б у л ь к о: «Кларочка, успокойся! Захар, извинись».
З а х а р К о с т л я в ы й: «Извиняйте, пожалуйста (не меняя позы)».
К л а р а: «Разве так перед господами извиняются?»
Ц ы б у л ь к о: «Пасько, помоги Захару извиниться».
З а х а р К о с т л я в ы й: «Ой, ой, ой, простите, простите, я больше не буду».
Ц ы б у л ь к о: «Борис Маркович, вы сказали двадцать лет, а я, так сказать, проживу ли столько?»
Б а с к и н: «Ну, конечно, конечно, Прохор Аверьянович, лучшие врачи из Америки приедут, все что угодно заменят, ведь вы сейчас и думаете лучше, и сердечко вам богатырское посадим».