Чтение онлайн

– Верный признак единого мышления, подчинения, цельной команды.

– Нам бы еще преданного министра МВД заиметь, – из-за насущной кадровой проблемы сетует Ясуев. – Это самый важный момент!

– Да, да, – соглашается Докуев и вопреки советам родителей, жалующихся на подлость Майрбекова, предлагает его.

– А достоин ли он? – беспокоится Ясуев.

– Еще как достоин! Вот столько вам и чуточку мне готов выложить.

– А будет ли он исполнительным?

– Еще как будет! Чтобы взнос отработать, полреспублики пересажает! И любит он свое дело!

– А смекалист

ли он? Ведь все служаки – тупоголовы.

– Последнее ведь к лучшему! А смекалка есть, есть! От щупленького сержанта-участкового, что кроме милицейской формы и носить нечего было, до полковника дорос, и без никакого блата, а только службой… Ныне его дом больше моего.

– А будет ли он нам всегда верен? – сидя в глубоком кресле, испытующе глянул снизу вверх Ясуев.

– Куда ж он денется? – стоя за спинкой кресла, еще ниже, к самому уху, склонился в доказательстве Докуев, – ведь он тоже зять!

– Да-а, наши женщины – сила! – наконец-то вроде спокоен Ясуев. И все-таки кажется ему, что чего-то не хватает в команде. – Слушай, Докуев, а почему у нас в правительстве нет женщин? Ведь даже в космос без них не летают!

– И такая кандидатура есть! – на все готов министр соцзащиты.

– А достойна ли она?

– Только натурой.

– Не забывайся, ты зять.

– Простите… Но это тоже существенный взнос.

– М-м-да!… А что мы ей поручим?

– Весь финансово-экономический блок.

– А профессия у нее соответствует?

– В этом не сомневайтесь! Древнейшая, беззатратная, экономически вечно выгодная! Она, кстати, как и все остальные, очень порядочный человек, украсит и ублажит всю нашу компанию.

– Не компания, а команда!

– Тем более, по команде.

– Ну слава Богу! – облегченно вздохнул глава республики. – Теперь я спокойно, ни о чем не думая, буду трудиться… А больше и проблем нет!

Три года вольно-принудительных работ, в просторечии – «химии», а по традиционно-российскому, каторги в Сибирь, схлопотал Арзо Самбиев за неподчинение властям и попытку к бегству.

Две недели, в середине лета в жарком вонючем вагоне его везли от Грозного до Свердловска. Ожидалось, что он попадет в район строительства Байкало-Амурской магистрали, как бесплатная рабочая сила, однако в пункте пересылки, видать, сердобольный, предпенсионного вида седоголовый полковник надолго остановил свой взгляд на «уголовнике» Самбиеве, потом еще дольше знакомился с его личным делом и, вновь глянув, спросил:

– Что, какому-то краснобаю дорогу перешел?

Арзо ничего не ответил, только повел костлявыми плечами.

– И как ты, такой чахлый, до Дальнего Востока доедешь? – будто бы для себя пробурчал полковник, испытующе вглядевшись в осунувшееся лицо арестанта, сделал запись в регистрационном журнале, и вагонзак отправился дальше без Самбиева.

Трое суток Самбиева промурыжили в привокзальном изоляторе, без особого контроля и надзора. Потом еще сутки везли: вначале в автозаке, потом в «Уазике», и под конец в коляске трехколесного мотоцикла местного участкового. По

разбитой ухабистой дороге они добрались до кучки полуразвалившихся строений, некогда огороженных внушительным забором. Им навстречу вышли несколько изнуренных не возрастом, а жизнью людей.

– Здорово, уголовники! – крикнул участковый.

– Табачок есть? – хором завопили встречающие, и Самбиеву показалось, что эти люди, к прочему, и не совсем здоровы психически.

Чуть погодя Самбиев узнал, что это и есть место его пребывания – комендатура вольноосужденных. Раньше здесь кипела жизнь, осваивали Зауралье, готовились покорять Западную Сибирь. Потом выяснилось, что этот вариант бесперспективен, все бросили, а бесплатную рабсилу перебросили еще дальше в Забайкалье.

За последние два года сюда никого из новых не доставляли, Самбиев был первый, поэтому на него смотрели, как на диковинку.

Всего в комендатуре доживали свой срок девятнадцать человек. К ним был приставлен для охраны прапорщик-сверхсрочник – вечно хмельной верзила со странной фамилией Тыква.

У шестерых уже давно истек срок, но им некуда и не к кому было ехать, и они, как и остальные, по привычке, прозябали в огромных, опустевших казармах.

С каждым месяцем комендатуре урезали паек, и порой казалось, что их вовсе забыли, и если бы не зарплата Тыкве, после которой он, уходя в запой, по-барски расщедривался, можно было бы подумать, что они никому не нужны и в принципе вольны.

Появление Самбиева возродило кое-какие надежды, но вскоре выяснилось – тщетно. Разваливается огромное государство, а что там комендатура!

Самбиев своему положению рад и не рад. Рад, что спокойно, и никому до него дела нет. Не рад, и даже сильно мучается, особенно по ночам, что хоть и считается вольным поселенцем, на самом деле – каторжник, не свободный, гражданин под номером: без паспорта, без прав, без чего-либо еще, кроме возможности чуточку поесть какой-то баланды, вдоволь, до невмоготы поспать и слоняться по территории без дела.

До жгучей боли в сердце переживает он свой арест. И надо же, в самые молодые годы, когда надо жить и создавать, он сослан в Сибирь. Более всего он страдает от того, что дома в полуголодном состоянии брошенные на произвол судьбы остались одни женщины и дети. Так и это не все! Самое больное – известно ему, что Докуев Албаст огородил их надел высоким забором, огромный дом начал строить, и также знает он, что Кемса пыталась противиться этому, с криками кинулась она на Албаста – тот ее толкнул, да так, что упала мать Самбиевых, больно ушиблась.

Ух! Растерзал бы его Арзо! Так это в гневе. А потом поостынет и вспомнит, что раз попытался – от того и он и брат сидят, и далеко сидят, не в Грозном или хотя бы рядом с Кавказом, а в Сибири.

Казалось, что от этих мучений он с ума сойдет; чувства мести и злобы съедали его, неотступно терзали. Однако неволя есть неволя, и вскоре чисто физические страдания превалировали над моральными, и он, как завязанное к пустому стойлу животное, стал все больше и больше думать о своих невзгодах и болячках, о том, как выжить, как существовать.