Седой Кавказ
Шрифт:
Не на телеграфном бланке, а купив чистые листы, он прямо здесь же стал писать ей ответ; последнее, как он считал, письмо. Ис-писал три листка. Писал полную правду, вплоть до ненужных под-робностей. До того расстроился, что прослезился. В конце, наверно как никогда ранее, извинялся, признавался в любви, просил сохра-нить хотя бы дружбу и разрешения хоть изредка писать. «Дорогая, любимая Полла, – последние слова в письме, – ты яблоко не откусан-ное, не надкусанное, тем более не червивое, просто мне не суженное. Я не достоин тебя… – и далее жгучая ревность… – Кого-то ты осчаст-ливишь. Кто-то насладится тобой… А я так тебя люблю! Как я стра-даю!» И даже сейчас он не осознает своего эгоизма, мало думает о страданиях Поллы, о ее унижении, несчастии. Да, до этих строк и по-сле он много раз извиняется, но это больше форма, ритуал письма, жалость о своей потере, и… слабый интерес к ее судьбе. И как окон-чательный признак принадлежности к мужскому полу,
Самбиев опустил письмо в почтовый ящик и, только теперь не-много успокоившись, встал в очередь денежных переводов.
Утром, только проснувшись, мечтая о таком исходе событий, он намеревался послать Полле пятьсот рублей. И это был не откуп, не подкуп, а чистосердечный порыв. Ныне все закончилось, и он вывел на телеграфном бланке сумму в триста рублей, потом переписал на двести. Вспомнив, что и без этого потратил на Поллу много денег, списал до ста, если бы в уже отправленном письме не было сказано, что вышлет деньги, и этой суммы могло не быть. Когда очередь уже подходила, он, как компромисс со своей совестью, вывел сумму сто пятьдесят рублей и отправил ее не почтовым переводом, а телеграф-ным, в надежде, что деньги значительно «удобрят почву» перед по-лучением недоброго письма и, может быть, хоть как-то сохранят «ни-ву» чувств к нему со стороны Поллы. (Он еще на что-то надеется, окончательно не сдается, ждет снисхождения, и не только).
С чувством значительного искупления и некоторого избавления Самбиев Арзо вышел из здания Главпочтамта. Апрель благоухал! На улице было тепло, солнечно, свежо. Грозный залился зеленью, за-цвел, омолодился. На длинноствольных тополях еще нет листвы, зато нежно-коричневыми гирляндами висят коробочки соцветий, а высо-кие клены всего на день-два приоделись в наряд невесты: стали ярко-желтыми, красивыми, застенчивыми.
В рупорах стадиона «Динамо» приветствуют участников рес-публиканской спартакиады, перекрикивая их, носятся пионеры и ок-тябрята во дворе школы № 41, из здания типографии доносится гул станков, запах бумаги, клея, свинца. Из углового продовольственного магазина на улицу ползет очередь за молоком и маслом. Несмотря на утро рабочего дня чинно гуляют важные, разодетые горожане. Никто никуда не торопится, не суетится, на всех лицах умиротворенность, спокойствие, уверенность в завтрашнем дне.
У Главпочтамта – перекресток улиц Мира и Красных Фронто-виков, по ним в трех направлениях трамвайная развилка. Самбиев видит, как к повороту медленно подъехал красный трамвай, скрипя, до боли в зубах визжа, с металлическим скрежетом он тяжело вошел в полукруг, миновав его, на прямой выровнялся и понесся вдаль, с легкостью ускоряясь.
«Вот на такой же жизненной развилке и я сейчас стою», – по-думал Арзо, с некоторой завистью провожая убегающий вагон. Если бы с Поллой соединял жизнь, то без поворота прямиком пошла колея судьбы, но раз выпало с Букаевой породниться, то придется менять жизненные ориентиры. «Ничего, поворот пройду, и пойдет жизнь в ускоренном, ровном режиме, – успокаивал он сам себя. – Все прой-дет!» – окончательно поставил он точку в своих терзаниях… Да, ко-нечно Марина Букаева перед Поллой Байтемировой, как грязь и чер-нозем. Однако с Букаевой – перспектива роста, разумеется, многое он и потеряет, зато многое и получит; в любом случае что-то находишь, столько же и теряешь, и что лучше – только время покажет…
Дважды дернул Арзо дверь уполномоченного, потом резко по-стучал – никаких признаков жизни. Удивленный, он торопливо заша-гал к своему отделу, в закраине основного здания, на периферии. Из-дали услышав громкое радио через настежь открытую дверь, понял – что-то случилось. В кабинете только одна сотрудница – самая моло-дая, тридцатилетняя Вера Сергеевна.
– Где народ? – после краткого приветствия спросил в тревоге Самбиев.
– А ты не в курсе? Ведь нас того,… ликвидировали… Долж-ность уполномоченного упразднена, Цыбулько отзывается в Москву, а нам велено подыскивать новое место работы… Света рассказывала, что вчера пьяный Цыбулько тебя поносил, кричал, что ты переусерд-ствовал.
– А где Пасько? – решил перебить ее Самбиев.
– Ты знаешь, удивительный тип! Он еще до Цыбулько узнал, что нас ликвидируют, забрал трудовую и исчез. Даже не попрощался. Идиот!
– Так я ведь вчера утром здесь был и никаких разговоров, даже никаких признаков ликвидации не было, – удивленно развел руками Самбиев.
– В том-то и дело, – поддержала его Вера Сергеевна, – утром работали, а после обеда сообщили. Даже Цыбулько не знал… Но он, по-нашему мнению, даже рад. Света говорит прыгал от счастья, по-том звонил в Москву какому-то родственнику
и со слезами благода-рил, плакался, извинялся, что обозвал жидом родного человека… Ко-роче, не знаю… А вот тебя, Арзо, все спрашивают. Цыбулько требо-вал срочно зайти домой, из Москвы какой-то Сергей просил позво-нить, Россошанская несколько раз справлялась, еще какая-то Марина со странным голосом звонила, и еще звонил некто Мараби Докуев, тоже просил с ним связаться.Арзо сел на место Пасько и первым делом набрал Москву. Трубку поднял Сергей, узнав Самбиева попросил подождать. Вскоре послышался знакомый, приятный баритон Баскина.
– Арзо! Здравствуй!… Цыбулько видел?… Он тебе должен от-дать двухкомнатную квартиру с хорошей мебелью, гараж и недостро-енную дачу в пригороде Грозного. Я этого всего не видел и сколько стоит не знаю, однако других возможностей нет. Сюда больше не звони, этот номер сдается. Когда надо будет, я тебя найду. А сейчас спасибо за все! Ты умница! Импонируешь мне! Прощай!
Куча неожиданных новостей озадачили Самбиева. Обескура-женный, он направился к Цыбулько домой. Дверь открыл, как обыч-но подпитый, Прохор Аверьянович. Арзо был здесь в первый день приезда уполномоченного. С тех пор прошло всего два года, а от пе-ремен квартиру невозможно узнать. Шикарный ремонт, дорогая им-портная мебель и хрустальные люстры, на полу толстые ковры, и во-все нет запаха прежней казенщины.
– Ну что, Арзо Денсухарович, – впервые уважительно обращал-ся довольный Цыбулько. – Из-за твоего усердия нас ликвидировали.
Прохор Аверьянович привычно плюхнулся в кожаное кресло, жестом предложил сесть и гостю.
– Ты не знаешь, как я рад! – продолжал он. – Мне в Москве предложен пост в Министерстве, квартира и прочее… Свояк – моло-дец, подсуетился. А я думал, что он гад… Эту квартиру оставляю за собой. Может, когда-либо пригодится. Ты за ней приглядывай. Хо-рошо?… А теперь о деле… Налей нам по стопарику… В соседнем до-ме хорошая двухкомнатная квартира; старый фонд, высокие потолки, квадратура, ну, сам знаешь, ерунду не имеем. Теперь она твоя. Оформлена она на Свету – мою секретаршу, так что с ней свяжись – переоформим. В квартире такой же ремонт, такая же мебель – все твое… Только одно но; моя жена сдала ее квартирантам, деньги взяла за год вперед, так что до Нового года потерпи… Еще дача в пригоро-де: двухэтажная, недостроенная. Ты ее видел. Вот на нее документы. Тоже твоя… Ну, а насчет гаража… Гараж отдать не могу; ты знаешь, с каким трудом я его выбил, прямо во дворе, под окнами. Пользуйся, береги, а я буду в отпуск приезжать, мне гараж к квартире нужен. Только Баскину об этом не говори. Договорились?… Налей-ка еще… И одно дельце, сделай пожалуйста: не в службу, а в дружбу. Я в от-пуск отсюда с семьей прямиком в Минск поеду, а ты пожалуйста, от-вези кое-что в Москву.
– Что?
– Кое-какие бумаги и немного денег… Клара тебя встретит… Вот тебе на расходы, – Цыбулько небрежно бросил на письменный стол пятьсот рублей.
– Когда лететь?
– Послезавтра… А до этого последнее служебное задание. Тща-тельно полазь в столе Пасько, потом в моем кабинете – вот тебе клю-чи – и уничтожь всю документацию с моей подписью… Сам сориен-тируешься. Чтобы никакого компромата. Я завтра после обеда зайду и сдадим Аралину кабинет и дела. Действуй!
Прощаясь с шефом, Самбиев невзначай заметил в соседней комнате свертки, чемоданы, приготовленные к отъезду. «Баскин уез-жает из Москвы в Израиль, – подумал он машинально. – Цыбулько – из Грозного в Москву, а я из Ники-Хита в Грозный… «Великое» пе-реселение народов! К добру ли это?»
Из кабинета Цыбулько Самбиев позвонил первым делом к Ла-рисе Валерьевне. Россошанская с растроганностью сообщала, что как раз в отсутствие Арзо, накануне ночью с супругом случился сердеч-ный приступ, вызывали «скорую», и несмотря на это муж утром ум-чался на работу.
– Я послезавтра лечу в Москву, – сообщил Арзо. – Надо угово-рить Леонида Андреевича полететь со мной. У меня в столице боль-шие связи, – важничал он; врал самому себе. – Я его положу в крем-левскую больницу.
После этого разговора он осознал, что ложь как всегда обреме-нительна, но выхода нет – надо спасаться, и он несмотря на запрет Баскина, позвонил к Сергею. Просьба с обследованием и лечением Россошанского в кремлевской больнице он считал – мизерная ком-пенсация за недоплату в сделке. По его предварительному подсчету, красная цена «передач» Цыбулько – двадцать тысяч рублей, и то она досталась ему задарма, и если бы он теперь ее продавал, то и полови-ны стоимости не получил. Словом, свояки, чтобы не рассчитываться с Самбиевым наличными, сбросили на него балласт недвижимости, в том числе и недостроенный. По своему чутью Самбиев подозревал, что тоже самое проделал Баскин с Цыбулько в Москве, и этот опыт решили освоить и в Грозном. В любом случае, у Арзо выбора не бы-ло, и он прекрасно понимал, что спокойно могли бы и без этого рас-чета обойтись, по крайней мере, будь все в руках Цыбулько – он так бы и сделал. И теперь считая себя обделенным, Самбиев набрался смелости позвонить еще раз в Москву.