Седьмой Принцип
Шрифт:
– Не стоит так все драматизировать, - сказал он.
– Не на улице, а в подъезде. И здесь, заметь, у тебя тоже есть крыша над головой. А-га-га!
– заржал он, как жеребец, запрокинув голову и явив для обозрения свои длинные желтые зубы.
– Ты, конечно, можешь считать, что ушли тебя, - кончив ржать, стал разъяснять сложившуюся ситуацию не нашедшемуся, что ответить на его ржание Лису, Толян.
– И это, несомненно, будет правильно. Ты можешь обижаться, и, наверное, ты имеешь на это право. Хотя, как по мне, обижаться ты должен на себя самого, прежде всего. Потому что потерять такую женщину как Марина, это, скажу тебе, братишка, нужно быть дураком. И не простым дураком, а особенным, выдающимся, полным и окончательным кретином. Каковым ты и являешься.
При этих словах Толяна Марина прижалась щекой к его обтянутому черным трикотажем футболки накаченному плечу, пряча радостную и счастливую улыбку, и довольно
– С этих позиций, что бы хотелось тебе разъяснить еще, - продолжал наставлять Лиса в его новой жизни Толян.
– Дергаться по поводу квартиры тебе не советую, поскольку шансов у тебя все равно ноль. Это я тебе как брат депутата городского собрания говорю. Усекаешь? Будешь скандалить, я тебя с лестницы спущу, это для начала. А потом закроем тебя в каталажку, надолго. Повод и причину найдем, это очень легко сделать, поверь мне на слово. Лучше на слово, чем, знаешь, на собственном опыте убедиться. На собственной шкуре. А сейчас иди и решай возникшие у тебя проблемы, их у тебя есть. С жильем, и прочие. И не теряй даром времени, мой тебе совет, пока на дворе еще светло. Потом, скажем, дня через три придешь, мы тебе кое-какие вещички соберем, заберешь. Сегодня нам не до того было и не до того будет, сам понимаешь - медовый месяц. Марина тебе в сумку покидает что-нибудь, на первое время. Мы же не звери, понимаем, что надо человеку чем-то и тело прикрыть. Да, Мара?
И он снова заржал, запрокинув голову: - А-га-га!
– Все, - сказал он, наржавшись и налязгавшись зубами, - прием окончен!
– и захлопнул дверь перед носом впавшего в совершенное оцепенение Лиса.
Веня какое-то время продолжал стоять перед дверью квартиры, некогда доставшейся ему в наследство от родителей, которая вдруг, по независимым от него причинам, перестала быть его домом. Оцепенение никак не оставляло его, тем не менее, что-то словно случилось с его слухом, который обострился необычайно, и звуки, здешние и потусторонние, воспринимались им четко и неестественно ярко. И он услышал, едва закрылась дверь, как с той ее стороны, в квартире, случился какой-то шум, переполох, очень похожий на бурное проявление радости и восторга, а потом на нее, на дверь, опять же с той стороны, навалилось что-то тяжелое, от чего она напряглась и застонала. Тяжесть отшатнулась от двери и вновь вернулась, и принялась совершать возвратно-поступательные колебания в неспешном, глубоком ритме, и дверь отвечала на эти проявления чувственной материальной жизни собственными ритмичными постанываниями и поскрипываниями. Лис вспомнил, что плечо Марины, когда она выглядывала из-за спины Толяна, было обернуто знакомым ему голубым материалом. Марина любила одевать этот полупрозрачный голубой дедероновый халатик на голое тело и в таком виде расхаживать по квартире. Иногда она подходила к окну и, расставив широко ноги и раскинув руки, становилась там против света, и тогда солнце вспыхивало золотой короной в ее завитых волосах и, ласковыми, заинтересованными лучами, рисуя ее силуэт, отделяло от пустого пространства каждый изгиб, каждый бугорок, каждый волосок ее тела. Любимый способ соблазнения. Вообще-то, способов она знала много, но этот был любимым. Еще она могла в этом халатике спуститься во двор к молочнику, или на лестничной площадке любезничать с почтальоном, который краснел и, надвигая фуражку на нос, прятал глаза. И все это делалось, чтобы позлить его. А, может, и не только для этого. Давно это было, и вот, похоже, вернулось вновь, но только уже не для него. "Была жена Марина, оказалась - Мара", - подумал он.
Мара, ночной кошмар. Хотя, уже и не только ночной...
Потоптавшись еще у двери, послушав стоны, и вздохи, и всплески смеха, Веня повернулся и, как во сне, пошел по лестнице, но не вниз, к выходу на улицу, а наверх. Что им двигало в тот момент, что направляло, он сказать внятно не смог бы, если бы пришлось объяснять, но, тем не менее, так он оказался на крыше, а потом и на самом краю, на парапете.
Мысли о Марине не шли из головы. Худо-бедно, но почти тринадцать лет они прожили вместе, и, положа руку на сердце, эти годы можно было занести скорее в плюс, чем в минус, причем обоим. Хотя, конечно, бывало всякое, и, как ни странно, внутренне он оказался готов к тому, что произошло теперь, и не столько произошедшему удивился, сколько был ошеломлен и возмущен. Уж худшего момента для семейной катастрофы трудно и придумать. Все одно к одному, все в кучу, и куча эта прямо ему на голову...
Они познакомились, как ему казалось тогда, совершенно случайно, в одном южном городе, в котором лично он обучался на курсах реставраторов, существовавших в то время
при местной Художественной академии, и куда его направило руководство Художественно-реставрационных мастерских, тех самых, где он работал до недавнего времени. Ведь, чтобы иметь право заниматься реставрацией антикварных предметов мебели и искусства, кроме умелых рук, нужно было обладать хотя бы начальным уровнем специальных знаний и соответствующим аттестатом, удостоверяющим их наличие, причем документ имел первичное значение. Без аттестата о реставрации музейных вещей нечего и думать. Знания и аттестат же можно было получить как раз в указанной академии. Обучение было платным, но руководство Мастерских пошло на траты, посчитав правильным сделать инвестиции в такого перспективного специалиста, как Веня. И, надо подчеркнуть, что Лис всегда помнил проявленную к нему доброту и оказанное доверие, и старался на них отвечать соответственно.Южный город, как ему и положено, находился у теплого моря, поэтому в любое время года был полон отдыхающих планово и прочих перелетных туристов, и если первые заполняли многочисленные санатории, расположенные в береговой зоне, вторые селились в гостиницах и на съемных квартирах по всему городу. И места хватало всем. Тем более в межсезонье.
Марина с подругой приехали в санаторий у моря по горящим путевкам из далекого большого северного города. Была осень, и море уже в значительной мере остыло, да и солнце, даром, что сияло ярко, не грело так, как прежде. Не удивительно, что, лишенные полноценного пляжного томления, девушки скучали и старались себя развлечь разными способами, в том числе, и с помощью легкого курортного флирта. Никто и не ожидал, что их с Мариной внезапный мимолетный флирт затянется так надолго.
Судьба свела их в одной точке пространства, когда он, коротая казавшийся бесконечным в чужом городе выходной, - а было воскресенье, он точно это помнил, - выбрался на Приморский бульвар, пройтись, надышаться морским воздухом. Море, кстати, словно естественное продолжение города, начиналось сразу за узкой полоской пляжа, в легкой пене прибоя, и раскатывалось дальше живым ковром, постепенно темнея ворсом от голубого к глубокому синему, до самого горизонта. Облокотившись на бетонную балюстраду, выбеленную известкой к началу сезона и теперь уже изрядно облупившуюся, Веня душой и телом подался навстречу этому извечному чуду природы, одинаково захватывающему своей магией как тонких и давних ценителей, так и неофитов.
Дальний горизонт был нарисован уверенной кистью на заднике этой естественной декорации, обозначая место, где, по идее, море соприкасалось с небом. Горизонт был хорошо и ясно виден, но фокус заключался в том, что его на самом деле не существовало. Он был всего лишь иллюзией, если хотите, обманом, и в этой мистификации мирового масштаба наравне с небом участвовало море и, да, многочисленные заинтересованные зрители. Море манило, смущало души зовом романтики и обещанием исполнения надежды и, конечно, обманывало. Обманывало всех, кто был склонен к тому и хотел обманываться. Веня был склонен. Ах, если бы кто знал, как часто он бросался за очередной Фата-морганой в надежде, что на этот раз она не растает в воздухе пустым миражем! И что-то, наконец, сбудется, ведь что-то должно же было сбыться в его жизни!
Да, Веня был склонен обманываться, склонен, но характер при том имел в достаточной степени скрытный, поэтому ни у кого подобных подозрений на его счет даже не возникало.
Сидевшие неподалеку на скамейке девушки рассмеялись. Веня повернулся к ним и широко и искренне улыбнулся в ответ, не сомневаясь, что их смех адресовался ему. Как уже отмечалось, он был склонен обманываться, к тому же близкое море нашептывало что-то такое в ухо и подталкивало, и уговаривало совершить очередной акт самообмана.
Девушек было две, причем, одна из них выглядела явно лет на пять старше другой. "Старшая подруга" - сообразил Лис. Так оно и оказалось впоследствии. Вене приглянулась та, что была младше, светлоглазая и светловолосая, поэтому, когда девушки поднялись со скамейки и, оглядываясь на него и пересмеиваясь, пошли вглубь бульвара, он, не раздумывая, последовал за ними. Побудительные мотивы, заставившие его искать нового знакомства, были ему не вполне ясны, но на душе уже запрыгал радостный оранжевый мячик, и этого было достаточно.
Все стало ему более-менее понятно через неделю, когда у девушек закончился отпуск, и он провожал свою новую знакомую в аэропорту. Марина, как звали девушку, до того момента державшаяся бодро и даже весело, неожиданно уткнулась ему головой в плечо и разрыдалась. Веня от неожиданности растерялся. Ему, конечно, было лестно, что кто-то так горько плачет из-за расставания с ним, но, с другой стороны, эти слезы заставили его почувствовать себя немного и подлецом. Он чувствовал вину, не зная вины. Не знал он, однако, и того, что испытывать это чувство в дальнейшем ему придется неоднократно.