Secretum
Шрифт:
– Я хочу жить в мире.
– А кто тебе мешает? Действуй, как молодой Телемах.
– Опять этот Телемах, – возмутился я. – Вы и аббат Мелани…
– Если ты будешь жить, как Телемах, чье имя не зря означает «далеко разящий», то проживешь в мире, – проскандировал голландец, подчеркивая каждый слог своих слов музыкой.
– Чтобы понять вас, нужно быть очень умным, – пробормотал я в ответ на слова этой чрезвычайно странной личности.
– Телемах натянул тетиву лука, но его отец Одиссей, тайно присутствовавший там, подал ему знак и остановил, – рассказывал Альбикастро, взяв новую вариацию той же мелодии. – И тогда Телемах сказал женихам: «Может быть, я еще слишком молод и в моих руках недостаточно силы. Но
И вот через два года я снова услышал строки из книги «Корабль дураков». Казалось, в этой книге сатир были стихи, подходящие для всех моментов нашей истории, начиная «Кораблем» и заканчивая черретанами.
– Рано или поздно придется мне прочитать эту столь любимую вами книгу Бранта, – заметил я.
– В ожидании того, что время исполнить себя, дай нам жить и дай нам любить. Да не будем же мы обращать внимания на угрозы дураков, – невозмутимо изрек Альбикастро. – Возвращайся домой, сын мой, заключи в объятия свою семью и не думай больше ни о чем. Как говорил Платон, безумие любящего – наиболее благородное из всех безумий.
Я задумался над тем, не был ли Альбикастро, с его вечно мрачными речами, каким-то еретиком? И все же он дал мне хороший совет: забыть о прошлом и вернуться домой. Решив никак не комментировать его, я собрался уходить, подняв руку в знак прощания.
– Прощай, сын мой. Мы больше не увидимся, – сказал он и впервые заиграл на «Корабле» другую мелодию.
Его музыка поразила меня, и я остановился. Это был мучительный, нервный мотив, словно предупреждающий о грядущей опасности. Резкими движениями Альбикастро извлекал из своего инструмента всю трагичность, на которую была способна маленькая деревянная дека и четыре струны.
– Вы возвращаетесь на родину? – спросил я.
– Я иду на войну. Поступлю в голландскую армию, – ответил он, подходя ближе, а отрывистый ритм мелодии напоминал об одержимости пушек, барабанов и строевых маршей.
– А как же тогда ваша «борьба издалека»? – спросил я приходя в себя от изумления.
– Я назначаю тебя своим преемником, – радостно возвестил он, прервал игру и коснулся смычком моих плеч, словно посвящая в рыцари. – К тому же в голландской армии можно заработать кучу денег!
Он расхохотался, повернулся ко мне спиной и пошел к воротам.
Я предпочел не задумываться о том, шутит ли он и если шутит то насколько. Я глядел ему вслед, а он шел со скрипкой на плече и, импровизируя, наигрывал совсем другую мелодию: грустное адажио – великолепные, идеально чистые звуки. Мелодия, извлекаемая смычком «летучего голландца», – все эти трели и аккорды, аподжатуры и морденты, – лучше любых слов могла попрощаться со мной, с «Кораблем», с миром и с прошедшими временами, ведь музыка, она не совсем от мира сего.
Мне
тоже надо было уходить, но перед этим я еще раз прошелся по саду. Овеваемый свежим ветром, я любовался огненным ликом солнца. Погода была почти весенней, и казалось, что кто-то отвел стрелки часов на несколько часов назад. Я наконец направился к выходу, но внезапно мое внимание привлекло шуршание платьев и смех.И тут я увидел их. Они были за изгородью, как и тогда, когда мы увидели их впервые. Изгородь была завесой, сквозь которую можно было видеть и не видеть, и поэтому знать и не знать.
На этот раз они были старыми. Не просто зрелыми – старыми. С морщинистыми лицами, тяжелыми веками, хриплыми голосами. И все-таки они казались радостными, как в тот момент, когда мы с Атто видели их из окна первого этажа, еще двадцатилетними. Они шли рядом, сутулясь и смеясь, и говорили о каких-то мелочах. Она протянула ему руку.
Я задержал дыхание. Мне хотелось приблизиться к ним, понять, правильно ли я все разглядел. Я попытался найти проход в изгороди, но потом передумал, вернулся и снова стал смотре сквозь нее.
Было уже слишком поздно. Даже если они и были там, то теперь исчезли.
Я не стал ждать их возвращения, зная по опыту, что это бесполезно. В последний раз я подумал об Альбикастро. Он покинул эту пустынную, полную таинственной жизни виллу, чтобы окунуться в мирскую жизнь, а вернее, в войну. Я вспомнил, что Альбикастро говорил мне два года назад: точно так же, как силены Алкивиада – уродливые статуи, скрывавшие в себе изображения богов, – то, что кажется смертью, на самом деле жизнь, и наоборот, то, что кажется жизнью, – это смерть.
Когда я покинул «Корабль», небо опять потемнело, а свет стал скудным, вечерним.
Кожа у меня покрылась мурашками. Я ощущал внутреннее беспокойство. Я уже знал, что время здесь шло по-другому и могло изменять свое направление, так почему же удивляться, что ветер и листья, облака и солнце в этом месте исполняли тот же танец?
– Что с тобой произошло? Я уже несколько часов тебя ищу!
Я был бледен как мел. Клоридия, обеспокоенная и удивленная одновременно, бросилась меня обнимать, встретив по пути домой.
Я на одном дыхании рассказал все, что со мной произошло, но она лишь улыбнулась.
– Твой аббат сейчас рассказал бы о фантазиях, о веществах, вызывающих галлюцинации и даже об оптическом обмане. Может быть, он прочитал бы тебе какие-то слова из трактата о естествознании, который в последнее время пользуется большой популярностью.
– А что? – спросил я.
– Ну, в общем-то, я могла бы сказать: ты увидел или представил себе то, что произошло бы, если бы короля Франции и Марию Манчини не разлучили. Они старели бы вместе.
– Так значит, там, на «Корабле», я увидел то хорошее, что должно было случиться, но не случилось, – сказал я. – Но почему я не увидел все плохое?
– Я могла бы ответить на это. Во-первых, на этой вилле может происходить только то, что должно было бы произойти по праву но не произошло из-за… скажем так, искажения истории. Искажения естественного порядка вещей.
– А вторая причина? – спросил я, так как Клоридия замолчала.
– Я могла бы, подчеркиваю, могла бы произнести много красивых слов о том, что такое добро, то есть что хорошо и правильно, существует,и все тут. Добро – это порождение Бога, Творца и Отца всего сущего. Поэтому оно существует в высшем значении этого слова. И продолжает существовать даже в том случае, если проигрывает злым, превосходящим его силам. Ведь добро – это чистое и непреходящее понятие, и поэтому всегда должно существовать. Его нельзя уничтожить. Не бойся, можешь быть уверен, что это добро вернется в другое время и в другом облике.