Саянский дневник
Шрифт:
Мы должны были добраться из Нижнеудинска в Верхнюю Гутару самым коротким и удобным путем — по воздуху.
Перед самым отлетом появилась милая девушка в белом халате и предложила нашему вниманию бумажные пакетики определенного назначения, которое понятно каждому, кто страдал когда-нибудь морской болезнью. Но даже это не испортило нашего радужного настроения.
Утренний туман уже рассеялся, блестели плоскости самолетов, рюкзаки лежали на траве, а не на спине… Поистине, жизнь была прекрасна и удивительна.
Раздалась команда: Давай! Есть! — и наш маленький самолетик, тарахтя и пригибая ветром траву, вырулил на взлет. Последний толчок — и мы в воздухе. Под плоскостями поплыли прихотливые изгибы Уды, самолетики на аэродроме,
Под нами была тайга — не очень густая, но совсем безлюдная. Пологие склоны, блестящие в низинах болота, узенькие ниточки рек. Вдали показалась снеговая вершина, очевидно довольно крутая, — под ней в снежной впадине лежала глубокая тень. Вправо и влево от нее простирались синие дали — Саяны.
Бумажные мешочки, выданные заботливой сестрой, пригодились нам для изготовления голубей! Потихоньку от пилота мы отодвинули боковое стекло. В кабину ворвался треск мотора и свежий ветер. Несмотря на то, что сбоку немилосердно пекло солнце, пришлось надеть штормовки.
Не успели мы насладиться тряской, небольшими воздушными ухабами и выбоинами, как самолет вдруг лег на крыло и плавно пошел вниз, как на лыжах с горы. Мы бросались от окна к окну, чтобы успеть увидеть и вставшую дыбом землю, и необъятное небо над горами.
Итак, мы в Гутаре. Узкая долина, кругом вздымаются лесистые хребты, по камням бежит неширокая река. Примерно в километре от посадочной площадки виднеются домики селения, а за ними — до самого горизонта — горы.
В селении не оказалось ни председателя, ни парторга — все на покосе. В правлении колхоза «Кызыл Тофа» был только счетовод, который не знал, что с нами делать. Выручил нас молодой круглолицый тофалар Володя Кусаев. Он предложил свой дом, хоть и недостроенный, но вполне хороший — с бревенчатыми стенами, утепленными мхом, с крышей, полом и даже с отверстием в одной из стен сруба, выполняющим одновременно роль парадного подъезда, черного крыльца, а также окон.
Не успели мы разместиться в своем новом жилище, как пожаловали гости: Володя и старший пастух и оленевод колхоза — маленький старичок с плоским лицом, узкими глазками и редкой порослью вместо усов и бороды, с головой, повязанной черной косынкой. Оба они уселись рядом с нами на пол. Разговорились.
Старик убежден в том, что мы не возьмем Грандиозного. «Однако поздно идете, снег будет во (по шею). Пик Грандиозный? Знаю, был. Не влезете. Только пройдете и посмотрите… Вон он где… Нельзя на него влезть. Сначала камень крутой-крутой, потом скала, потом белогорье, потом лед. Не влезете однако. Поглядите, запишите — видели, дальше пойдете. Девки, однако, приставать будут. Даже пустой девка пристает, а с котомкой трудный, однако, путь. По Кану не плавайте, — дурной река, совсем дурной».
Еще старик сказал, что из Гутары недели три назад вышла группа Рогальского, которая тоже шла «проверять пик».
После таких «обнадеживающих» разговоров тофалары покинули нас.
Гутара — вовсе не такое глухое
селение, как нам это казалось издалека.Аккуратные деревянные избы, дощатый тротуар на главной улице. Есть начальная школа, почтовое отделение, лесничество, магазин, клуб, детский сад, баня, бывает кино.
В колхозе полторы тысячи оленей. Кроме того, колхозники занимаются охотой. Зимой бьют белку, соболя, попадается рысь, росомаха, кабарга.
К вечеру вернулся парторг колхоза, очень симпатичный человек. Оленей в селении не было, но он обещал завтра же послать за ними в стадо. А пока нам предстояло окончательно пригнать снаряжение, закончить множество необходимых дел.
В первый же вечер Саяны предстали перед нами в полном величии, подарив нас роскошным закатом. Из ущелья, куда уходит река Гутара, поднимались облака и сразу расцвечивались во все оттенки — от бледно-желтого до пурпурного. Поднимаясь выше, они блекли и принимали лиловатые тона, а на смену им приходили новые, как бы светящиеся изнутри, чтобы тоже запылать на несколько минут и померкнуть. Справа над черной зубчатой стеной ущелья висело сине-фиолетовое грозовое облако, освещенное снизу кровавым светом, как от далекого пожарища. А на западе, прямо над Змеиной горой, стояли легкие розоватые облачка, все просвечивающиеся насквозь. И все это ни минуты не оставалось в покое, а бесконечно изменялось, и хотелось, не отрываясь, смотреть на эту волшебную игру красок вечернего неба.
Но потухли последние розовые отблески, почернела набухшая кровью туча, горы затянулись синим туманом.
Мы разожгли костер и уселись кругом. В костре заключена удивительная притягательная сила. Наверное, это чувство досталось нам от наших предков. Можно часами сидеть у огня, и никогда не надоест смотреть на него. Мы просидели у костра, пока он не прогорел до конца. В темноте шумела Гутара, побрякивали звонками пасущиеся олени, из-за гор поднималась луна.
На другой день работа закипела. Разрабатывались самые разнообразные конструкции гетр. У Мики гетры, как она сама заявила, с генерала, но вид имеют весьма подержанный. Сашка намертво пришил свои гетры к ботинку каким-то сверхъестественным швом, Алик изобрел изящную шнуровку на крючках собственного изготовления. У Пети гетры футбольные, а у завхоза — с белыми бантиками, очень напоминающие самурайские.
Если прибавить к этому необычайную пестроту наших накомарников, то можно надеяться, что вид у группы на маршруте будет самый экзотический. Накомарники у нас весьма живописные: голубые, синие в горошек, коричневые в крапинку, у Лехи — белый с черным тюлем. У Владика накомарник особой конструкции, — пришитый к полям шляпы.
С наступлением вечера, как всегда, начинают свое пиршество мошки и комары. Единственное спасение от них — накомарники. Мы уже так привыкли к этому защитному приспособлению, что перестали его замечать. Петя, например, пытался плюнуть через накомарник, я — откусить зубами нитку. Но, и имея накомарники, мы все же ходили искусанные и частично опухшие. То у Лешки заплывет глаз после ночного укуса неизвестного гада, то у Сашки разнесет щеку, то Мика расчешет в кровь ногу. Волдырей же на физиономии, шее и руках считать — не пересчитать. Впрочем, говорят, что это еще цветочки.
На следующий день опять трудились в поте лица. Петя точил топоры и всаживал в ручки шила, Владик мастерил альпенштоки, Танюшка шила бесконечные накомарники и мешочки, Алик пришивал пуговицы к спальным мешкам, Мика расставляла чехол для потолстевшей палатки.
Вероятно, никогда, нигде, ни у одной группы или экспедиции не было такого количества мешков, мешочков, чехлов, футляров, сум, накидок, жестяных банок, пуговиц, петель, тесемочек и завязочек. Например, для каждого лекарства был сшит отдельный мешочек. Говорят, по первоначальному плану намечалось шить для каждой таблетки отдельный мешочек с пуговкой, но затем этот прекрасный проект был отклонен из-за отсутствия в Гутаре нужного количества материи и пуговиц.