Сапоги — лицо офицера
Шрифт:
— А кто сказал, что эта адская машина настолько конструктивно безупречна, что выкапывает всю картошку? — оживился Гранин. — Половина так или иначе ею испорчена.
— Абсурдно затрачивать живой труд на увеличение обреченной на гниение кучи, — рассудительно сказал Казаков.
Коровин встал.
— Подведем итоги производственного совещания. Солдаты собирают на бороздах только целую картошку. Разрезанная остается на месте. Два человека на взвод идут с лопатами за сборщиками и присыпают землей оставленный брак. Таким образом, выполняется наше обязательство — поле должно остаться чистым.
— Ну,
Счастливо найденное решение позволило высвободить массу рабочих рук, послать на уборку всех, только несколько слабачков неутомимо чистили ненадоедавшую картошку.
«Уралы» теперь шли с поля прямиком в полк, минуя склад.
Капитан Синюк часами бродил по лесу, собирал грибы в большую корзинку, каждый час приносил ее полную, вываливал грибы на брезент и снова отправлялся на грибную охоту.
Капитан Алексеев, в свободное от выпивки с приезжающими время, бесконечно пересчитывал бутылки в углу избушки, переставлял ящики со сэкономленной тушенкой, аккуратным штабельком складывал пачки чая, который сам, никому не доверяя, заваривал в солдатском котле. Чай в армии всегда был мерой благополучия, из него приготовляли чифир, сверхконцентрированный настой, выпив который, достигали эффекта опьянения, но без запаха, то есть недоказуемого и ненаказуемого. Поднатужившись, капитан ворочал мешки с крупой — перловой, овсяной, гречневой, ящики с серого цвета макаронами и рожками, большие банки с томатной пастой.
В противоположном углу лежали продукты, большую часть которых предстояло еще сэкономить, каждый день Алексеев бережно и скрупулезно перекладывал в первый угол харчи, не израсходованные за сутки. Экономия была большая, солдаты наслаждались картошкой и грибами, был смысл варить только суп, все остальное оставалось бы в котлах.
Чистая любовь
Два незнакомых прапорщика, ракетчика, почтительно поздоровались и церемонно поинтересовались состоянием дел, здоровьем подчиненных и степенью усталости офицеров.
Встревоженный вначале куртуазностью незнакомцев, Алексеев к концу светского приветствия догадался, в чем дело.
Невдалеке стояла пятитонная машина, и поразительно вежливые прапорщики надеялись загрузить ее картошкой. Не для них самих, успокоили, для семей офицеров, несущих нелегкую вахту у пультов недремлющих ракет, щита Родины.
За дурака принимают, огорчился Алексеев и сказал:
— Хозяйственными вопросами у нас заведует лейтенант Коровин. Поезжайте в поле, разыщите его и изложите вашу просьбу.
И важно добавил:
— Я, простите, занят. Дел, как понимаете, полная жопа…
Через полчаса ракетчики привезли Коровина и Казакова.
Приезжие отошли в сторонку, давая возможность обсудить сделку.
— Предлагают херню, поебень всякую, — скептически поджимал губы Коровин. — Есть бочка олифы, два баллона с кислородом и девять оцинкованных ведер, новых. Хотят пятьдесят мешков, тара у них своя.
— Зачем нам ведра? — удивился
капитан.— Ведра-то пригодятся, — сказал Казаков. — Да и на олифе с кислородом, если их грамотно опрокинуть совхозу, можно прилично поиметь. Это дефицит.
— Хлопотливо это, — задумчиво сказал Коровин. — Да и где людей взять на пятьдесят мешков? Для своих не успеваем… Но раз дают, отказываться большой грех… Сделаем так — пусть едут прямо в поле, выделим на час взвод, им будут забрасывать корзины, а эти бравые куски пусть сами затаривают мешки… Пойду, предложу этот вариант. Согласны — хорошо, а нет — уезжайте на хер со своей олифой.
Прапорщики согласились, куда денешься, картошка нужна, поработаем, раз такое дело, да и не везти же ворованное назад, судьбу искушать…
Судя по всему, это любовь, подтрунивали офицеры, большая и чистая, как вымытый слон, с первого взгляда и до последнего вздоха.
Коля Курко смущенно улыбался, до блеска драил сапоги.
Будучи облечен доверием продать в совхозных мастерских олифу и кислород, он познакомился с бухгалтером совхоза, незамужней женщиной.
Договорившись встретиться вечером, Курко подкатил к клубу, неумело потанцевал, проводил до дома и хотел поцеловать, чтоб поддержать знакомство, но получил огорошивший его отказ.
С этого дня он с утра прихорашивался, выклянчивал после обеда машину и указывал знакомую дорогу. Возвращался всегда в половине одиннадцатого, молчаливо укладывался и подолгу вздыхал…
Принимая неожиданные положения, Казаков ножницами подравнивал сзади волосы, пыхтел, хотелось сделать друг другу стрижку получше.
— Ты видишь, Вадим, что мне нравится, — говорил Курко. — Что это серьезная жинка. Дебелая такая и на морду симпатичная, не какая-нибудь ссыкуха, которая только о гульках и думает. У нее дом, хозяйство, специальность дефицитная. В нашем селе хорошего бухгалтера пятый год найти не могут — то вор оказывается, то балдежник, то неук. А я думаю в село переезжать, брошу шахту. Здоровье дороже.
— А как она по этому вопросу? — стараясь не обидеть, поинтересовался Казаков.
— Ты понимаешь, что интересно — не дает! Поцеловать только позавчера разрешила. Я же говорю, серьезная женщина. Правда, на два года старше, ну так что?
— И это ты всю неделю только женихаешься? Яйца, небось, опухли? — посочувствовал Казаков.
— Ничего с ними не будет… Я и дрова уже все переколол, и утюг починил, и в коровнике свет сделал. Я это дело люблю. Теперь еще капусты привезу…
— Ну, с Богом, как говорится… Старайся к ней спиной поворачиваться, уж больно красиво я тебе стрижку заделал! Может, дрогнет женское сердце, — засмеялся Казаков. — Я поехал на «Б»…
«Урал» полз через лес, иногда разгоняясь до двадцати километров в час, но в основном тратя колоссальные усилия на преодоление чудовищных рытвин и толстенных обнаженных корней.
Водителя подбрасывало, он падал грудью на баранку, почти ударяясь головой о ветровое стекло.
Казаков, потный от натуги, упирался ногами в пол, вцепившись в сиденье и дверную ручку. Адские рейсы отнимали все силы, тридцать километров в полк, столько же обратно, полдня в кабине, мускульные упражнения изнуряли, трудно найти занятие более скучное и утомляющее, чем черепашья езда на мощном автомобиле.