Чтение онлайн

— Их бы развести в нашей реке, — сказал Санька.

— Что ты? Они сразу погибнут, это ведь южные неженки.

— Щуки да окуни, пожалуй, их слопают.

Насчет рыбок верно, им и в аквариуме неплохо, а вот птиц жалко. Увидел Санька знакомых чижей, щеглов, зеленушек, зябликов, вспомнил, какое приволье им в заболотских лесах. Эти тоже летали на свободе, но попались на приманку птицелова и теперь тоскуют в клетках-тюрьмах. Всех бы, до одной, выпустил.

После магазинов ребята забрели в парк, он был неподалеку. Их внимание привлекло гигантское колесо обозрения: вот когда пригодились Валеркины двадцать копеек!

Дежурная старушка

закрыла дверцу качающейся люльки, и она медленно поплыла вверх. Посреди люльки — руль, можно перебирать его руками и крутиться в любую сторону. Выше, выше… Остался внизу парк как на ладони, открылся город с муравьиными потоками пешеходов и машин на улицах-ручейках. Отсюда были видны необозримые волжские дали, терявшиеся в знойном полуденном мареве, пароходы казались неподвижными, словно впаянными в оловянную гладь. Было захватывающее ощущение полета. Впервые Санька так непосредственно почувствовал величие и огромность земли…

Два часа промелькнули незаметно, когда опомнились, было уже четверть пятого. Надо бы пулей мчаться на набережную, да по многолюдным улицам бежать не так просто: вдруг остановит милиционер, скажет, что носитесь сломя голову, будто у себя в деревне? И Гошу подвели и себя наказали. Неужели он уехал? Что тогда делать? Даже когда заблудились в лесу, ребята не чувствовали себя так растерянно, как сейчас.

Гоша не уехал. Он стоял около чугунного парапета, держа в руках два мороженых. Подал их Саньке с Валеркой.

— Ну, друзья, напугали вы меня! Где же пропадали?

— Мы недалеко тут…

— Я уж решил, подожду немного да через милицию объявлю розыск. Ешьте скорее мороженое, а то растает. Теперь по коням — и домой.

Машина поднялась вверх по городским улицам, на каком-то повороте Волга еще раз сверкнула на прощание и скрылась за каменной стеной домов. Скоро и город миновали, единственное, что напоминало о нем, была вафельная корочка мороженого, которую Санька почему-то не съел сразу, поберег. В кабине пахло одеколоном: Гоша успел переодеть рубашку, постричься и подправить свои щегольские усики, словно ехал на свидание.

Снова лента шоссе наматывалась на колеса, плыли стороной косогоры и перелески, оставляя в душе какую-то плавную музыку, похожую на ту, которая сопровождала теплоход. Саньку она убаюкивала. Когда проехали через станцию, и солнце припало к земле, он уже не мог одолеть дремоту. Чудилось ему, будто снова кружатся они с Валеркой на колесе, а внизу стоит и переживает Гоша, машет им рукой, чтобы скорей спускались. Люльку сильно раскачивает: вот-вот оторвется, полетит с грохотом на землю…

— Саня, опять кимаришь? — дергал его Валерка.

— И не подумал.

— А сам валишься мне на плечо, как сноп.

Очнувшись, Санька некоторое время таращил глаза в боковое стекло, сон опять облепил его будто бы ватой, он слышал, как Валерка насмешливо сказал шоферу:

— Во, пожалуйста, снова губы развесил!

Он уже не смог выпутаться из паутины сна, подхватило и понесло каким-то бережным течением; перед глазами кружили белые чайки, солнце переливчато играло на воде, а Волга была настолько широкой, что пропал из виду другой берег. Долго еще будет жить в Саньке это удивление перед городом на великой реке, пока он не станет взрослым и, может быть, сам окажется горожанином.

Такого лета не припомнили старики. Дождя не было с середины июня, в прудах вода пошла на убыль, и огороды каждый день поливать надо.

Утром траву скосят, а вечером уж сено готово — мечи в стога. И сенокос в разгаре, и рожь пожелтела, пересохла раньше времени, поговаривают про жатву, дескать, зерно потеряется.

Дымной гарью заволокло деревню, даже в избах устоялся какой-то овинный запах — горит Займище, сухое болото в полутора километрах от деревни. Бульдозеристы с дорожного строительства пробили вокруг него просеку, окольцевали земляной полосой. Такую же полосу пропахал на задах поля Леня Жердочка. Если огонь перекинется с болота на лес и доберется до ржи — деревня пропала. Каждый день разговор об этом, в районной газете тоже пишут о пожарах: в Ермакове сгорели три избы, в Судилове — сенной сарай с лошадью.

Сегодня отец взял выходной, чтобы закончить тын, последние два звена осталось загородить; красиво получается, тычинка к тычинке — на подбор, столбы смолевые, кряжистые, сверху затесаны «домиком». Согнувшись над бревном, отец выбирает стамеской пазы, что-то поет вполголоса — это у него привычка, когда работается с настроением. Майку снял, спина красная, как арбуз, такая природа губановская — не пристает загар. Санька сам сколько раз пробовал загорать, никакого толку, лишь кожу сгонит чулком. Он любит работать с отцом, рядом с ним всегда чувствует себя уверенней, взрослей.

Отец садится на бревно к деду Никанору, вытянув правую ногу, шарит в кармане папиросы. Курить он устраивается поудобней, облокотившись на колени и свесив засмолившиеся ладони.

— Все горит? — Дедушка указал падогом в сторону Займища.

— Горит.

— Хоть бы дождя бог дал. Экая сушь! С болотом шутки плохи, в тридцать четвертом годе так-то горело до самого снегу. Дежурит там кто-нибудь?

— Малашкин.

Над лесом пухнет ядовито-густая дымная завеса, что-то сегодня сильней разгорелось. Огня нет, потому что болото горит, изнутри, дышит этой сизой хмарью, как адово место. Дедушка, наверно, не видит дыма, лицо его бесстрастно, а вот отцу будто бы глаза щиплет, прищурился, лоб свел в гармошку, на заветренных скулах ржаво искрится двухдневная щетина. После бани побреется, свалявшиеся волосы станут золотисто-рассыпчатыми, весь он помолодеет.

— Надень рубаху, ужо реветь ночью будешь, — посоветовал дедушка.

— Ничего, в бане отмякнет. Ты пойдешь?

Старик отрицательно помотал головой:

— Без меня идите, я в другой раз.

Ему, конечно, хочется в баню, но она далековато, на задах, без помощи не дойти, чтобы не быть обузой, сам установил — через одну субботу моется.

— Дедушка, тебе жарко, наверно, в валенках-то? — спросил Санька.

— Старая косточка любит тепло. Моим ногам, брат, в свое время досталось и холоду и сырости, теперь ничем не согреешь. Прежде ведь какая обутка была? Мужики, бывало, в Питер поедут на заработки, а я круглый год — в лесу, никуда из Заболотья.

— И Волгу ни разу не видел?

— Нет. Где родился, там и пригодился. Это теперь взяли моду порхать туда-сюда.

Санька не разделял дедовой гордости. Прожить почти век и не побывать на Волге?! Он, например, побывал и нисколько после этого не меньше любит свое Заболотье, он должен знать, что делается на земле, видеть ее своими глазами.

— Сань, а ты кем будешь? — шутливо спросил отец.

— Не знаю.

Он и в самом деле не знал, потому что хотелось стать и охотником, как дедушка, и шофером, и капитаном теплохода — белый китель, белая фуражка с кокардой…