Сад камней
Шрифт:
– Отс, это вы положили мне письмо на подоконник?
– Письмо?
– Задумался, припоминая, действительно, не фиксировать же ему такие мелочи.
– Да, конечно. Вернее, Таша, по моей просьбе. Вы хотели бы отправить ответ?
Какой ответ?!
Сверкающие ребра дисков поплыли перед глазами, разгоняясь, набирая обороты, ускоряющееся вращение лишило комнату прямоугольных очертаний, а хозяина превратило в абстрактный, никак не умолкающий, снова и снова звучащий на коде голос: ответ, ответ, ответ…
Какой может быть ответ, он издевается, что ли?!
– Марина!
Проморгалась, попробовала подошвой твердую землю под ногами.
– Извините. Со мной иногда бывает.
– Принести вам воды? Может быть, коньяку?
– Спасибо, - позволила усадить себя на кушетку, аккуратно высвободила руки; теперь-то я сумею нормально сформулировать.
– Видите ли, Отс, это письмо написал давно умерший человек, и, насколько я понимаю, когда-то он останавливался у вас. Было бы логичнее, если бы письмо нашлось здесь, а не пришло по почте.
– У нас?
– Михайль Коген. Я видела тут его картины. Вспомните, для меня это важно.
Он посмотрел странно. Без недоумения, наоборот, с каким-то чересчур явственным пониманием, которым не спешил делиться со мной, - естественно, после дисков-то на полу. Ничего. Дождусь и дожму.
– Я принесу вам выпить, Марина.
– Давайте. И вспоминайте, пожалуйста.
Отс вышел, и я снова прислушалась, но не уловила ничего, кроме его быстро удалившихся шагов. Да какая мне разница, кто или что спрятано в этом флигеле, смотрит где-то там кино, нажимает на кнопки - может быть, Таша развлекается, а мог и вправду сам собой отключиться давно забытый плеер, какое мне дело до чужих тайн, не отвлекаться, сосредоточиться на собственных, имеющих отношение непосредственно ко мне. Долбить в одну точку, пока не расколешь серый камень с блестящим ободком. Внутри которого вполне может и не оказаться ничего.
– Возьмите, вот.
Коньяк, и неожиданно хороший, явно дорогой; но бутылки Отс не принес, только две приземистые рюмки на подносе. Присел рядом, тоже взял рюмку, отпил чуть-чуть, по-гурмански; и откуда он только взялся в этой этнической дыре, эстетствующий коллекционер-киноман с исчерченным шрамами лицом?..
Но я обещала себе не отвлекаться:
– Вы вспомнили, Отс?
– Марина, - он причмокнул, перекатывая коньяк на языке, - с того самого момента, как вы тут появились, вы только и делаете, что задаете вопросы. Это вполне естественно: если б у вас их не накопилось в таком количестве, вы, наверное, и не оказались бы здесь. Ошибка в одном: ваши вопросы - не ко мне. А также не к Тарье и не к Иллэ.
– А к кому же?
– Видимо, к вам самой. Не волнуйтесь, - он поставил рюмку на пол, похоже, чтобы иметь свободные руки на случай, если я снова начну крушить коллекцию, - со своей стороны я отвечу вам исчерпывающе. Письмо пришло поездом, не с обычным почтовым рейсом, но так тоже иногда бывает, если корреспонденция срочная. Я нашел его утром на станции и как раз из соображений срочности передал вам с Ташей, мы вместе ходили по грибы. Никакого другого отношения ни к письму, ни к предыдущей посылке я не имею и дополнительной информации дать не могу. Теперь Михайль… Коген?
Так. Я зеркально повторила жест Отса: еще одна рюмка у подножия кушетки. Слишком сильное искушение, когда в руке стекло.
– Я припоминаю этого человека, однако очень смутно, а Иллэ и Тарья, думаю, не
вспомнят вообще. Если он умер, приношу соболезнования.И еще один совет, Марина.
– Да.
– Мне кажется, вы пытаетесь как-то увязать воедино все происходящее с вами здесь. Поверьте, не стоит этого делать. Большинство вещей в жизни совершенно автономны друг от друга. Вся связь между ними - только в вас самой, внутри. Вы меня понимаете?
Усмехнулась, нагибаясь за коньяком:
– Что ж тут непонятного? Ваше здоровье, Отс. Внутри.
– Сколько вам полных лет?
– Двадцать один.
– Группа крови?
– Первая, кажется… вроде бы первая плюс.
– Боткина болели?
– Нет.
– Операции переносили?
– Да, аппендицит.
– Какая по счету беременность?
– Первая.
– Может оказаться и последняя, вы об этом знаете?
– Да. Надо где-нибудь подписать, что вы меня предупредили?
– Не, Людмила Ивановна, они тут еще выделываться будут. Да ты посмотри на себя, стыдно же, здоровая девка, рожать должна!..
– Леля, тише. На учете у врача стоите?
– Нет. То есть да. Наверное. Послушайте, а может, ваша медсестра не будет мне указывать, что я должна, а что нет?
– Если стоите, то у какого?
– У невропатолога. Но я там не была уже лет пять.
– Сходите к врачу, который вас ведет, возьмите справку.
– Да это в другом районе, мы оттуда переехали давно! Вы же меня сейчас все равно погоните по кабинетам в вашей поликлинике, так пусть и…
– Ага, раскомандовалась тут.
– Девушка, не пытайтесь устанавливать здесь свои порядки. Никто вас никуда не погонит. Возьмете справку и приходите в четверг. Я записываю.
– В четверг я не могу, у нас просмотр! А с той недели уже дипломный запуск и выезд на натуру, мне прямо сейчас нужно, чтобы успеть, понимаете?!
– Натура! Дура ты, а не натура! Успеть ей нужно, не, вы слышали, Людмила Ивановна, успеть ей, торопится она, понимаете, спешит со всех ног! Дуреха, у тебя же человек живой внутри!..
– Леля, Леля, перестань. Все, девушка, придете в четверг. Скажите, чтобы следующая заходила.
– Я же вам говорю, я не могу в четверг! Мне нужно сейчас.
– Всем нужно. До свидания.
– Пишите направление. Уже. Я никуда не уйду!
– Тю, да она правда псих. Людмилванна, она же сейчас тут все разнесет… не подходи ко мне!
– Леля, позови Петровича или Вадика, быстро. Девушка, я же вам…
– Пишите направление!!!
С вечера Отс поставил у меня что-то вроде печки, чугунную треногу с красными углями внутри, пышущую жаром и чуть-чуть пахнущую пряным дымом. Как ее топить, он не объяснил, а я и не стала спрашивать: мы же договорились обходиться впредь без расспросов, и надо когда-нибудь начинать. К утру печка, естественно, остыла, угли подернулись пеплом - а снаружи тем временем выпал снег.
Ноябрьский снег всегда кажется бог весть какой ценностью. Страшно ступить, жалко порушить безупречность линий и форм, белизну и новизну, тайну, внутрь которой спрятался вчерашний мир. Покатые плоскости замаскировали бытовой хаос у стен построек, кое-где из-под снега выступали то плетеный край корзины, то обод колеса, то длинные палки-рукояти неизвестно чего, скрытого внутри. Мои следы посреди дорожки, наоборот, выглядели слишком четкой, безжалостной констатацией, уликой чужеродного присутствия; поневоле начинаешь стараться, чтобы хоть носки смотрели в разные стороны.