С негодяем интересней
Шрифт:
Я вылезаю из машины и на цыпочках стараюсь подключить все свои навыки доморощенной балерины, чтобы не вымазать вещи и не превратиться в «божью коровку» со спины. Домофон запиликал и я без труда забегаю в подъезд и начинаю свои совершенно неприличные перебежки через три ступеньки, опираясь на колени по переменке. Это со стороны смотрится ужасно, да и штаны буквально трещат по шву, но мама никогда не звонит по пустякам. Значит что-то с ребенком!
Пока я бегу до четвертого этажа у меня в голове миллион мыслей. Она отравилась, ударилась, простыла, ее обидели, она сделала больно бабушке… В общем на этой самой мысли я поняла, что уже перегнула палку и начала толкаться ключом в замочную скважину, несколько резких поворотов и я уже дома.
Моя
— Мам, — зову ее, когда она медленно оседает на прихожую и прижимает телефон к груди. — Что случилось?
Она не плачет, просто видно, что человеку стало дурно. Одну руку она кладет в район сердца и продолжает смотреть в пол.
— Маа, ты меня пугаешь. Тебе плохо? Вызвать скорую? Потолок на кухне упал после того, как дядя Витя рубил мясо над нами? Что? Что произошло? — я присаживаюсь перед ней на корточки, сапоги неприятно врезаются в кожу, но сейчас надо разгадать тайны этой женщины.
— Илона, — мама проводит рукой по моему лицу, гладит мои волосы и прислоняется своим лбом к моему. — Он умер, — потрясено произносит она.
Я сажусь на пятую точку, потеряв равновесие от такой новости. У меня даже не хватило ума понять кто и почему…она в таком шоке. И что делать, если это отчим.
— Что? — я прикрываю рот ладонью.
— Твой отец. Он умер позавчера утром. Позвонил Сергей и попросил сказать тебе, что если ты хочешь, можешь поехать вместе с ним на похороны, — она тяжело вздыхает, и передает мне телефон. — С Софьей я останусь.
Наша маленькая прихожая каким-то образом становится еще уже. К голове приливает кровь и у меня темнеет в глазах. Он приходил ко мне с извинениями ровно месяц назад, вид у него был совершенно нормальный. Все что он хотел — это извиниться и впервые увидеть внучку. Я помню, встретила его отчужденно, вспомнив его пьяную выходку и поведение. Но потом когда он попросил фотографию меня и Софии, чтобы взять на память, я отказала. Довольно резко, буквально отрубила. Моя дочь вступилась за дядю, сказала, что не надо обижать его, он будет плакать, и вытащила из своего потайного сундучка шоколадную конфету. Мой отец присел на одно колено и поцеловал ее руку, и его внучка решила, что объятия — самое лучшее решение. А я растаяла и поделилась с ним частичкой своей жизни, той самой в которой он не принимал участие. Он так смотрел мне в глаза сжимая фотографию, его брошенной дочери и внучки…Слезы сами катятся по моим щекам, как-то совсем тяжело понимать, что его нет. Пусть он и не был в моей жизни.
— Мамочка, у тебя слезки, — я обнимаю мою малышку и вижу маму, вытирающую глаза.
— У меня все хорошо. Ты останешься с бабушкой, я скоро приеду. Хорошо?
Моя мама набирает на телефоне номер Сергея и спутано что-то говорит. Я помню, что он живет не так далеко от меня, и, по сути, у меня остается не так много времени на переодевание. Мама суетится рядом, и первое, что бросается мне в глаза — это черный платок.
— Мам, я не одену это, — она замирает с платочком в руке. — Я еду попрощаться с ним, а не скорбеть. Для меня он в первую очередь человек, мне очень жаль, что с ним все так произошло. Но рыдать я не буду.
— Илона, ну как не с покрытой головой. Это же похороны. Люди с улицы даже не поймут, что ты его дочь, — я снимаю брюки и переодеваюсь в обычные темные джинсы и свитер крупной вязки с широким горлом.
— Все верно, я человек, который его знал. А вся его семья будет сидеть с ним одетые в платки. Мам это не жестокость. Я хочу простить его и попрощаться, — прохожу мимо нее, целую в лоб Софию и крепко обнимаю. — Веди себя хорошо.
— Можно не спать всю ночь? — я отрицательно качаю головой и натягиваю кроссовки. — Кушать конфеты в кровати? — я повторяю то же самое. —
Тогда можно ли попеть, перед тем как уснуть, чтобы не было страшно.— Ты можешь лечь с бабушкой на одной кровати. Дедушка скоро вернется из поездки, — обнимаю их обеих и выхожу в подъезд.
Я безумно благодарна моему отчиму, он не только заменил Софии дедушку, но и отца с первого года жизни. У нас такое множество фотографий, где он ее качает, кормит, спит с ней, целует розовые щечки. Я думаю их взаимная любовь на века.
Становлюсь на втором этаже и вытаскиваю из сумочки пачку зеленого «Муратти», приоткрываю окно и зажигаю сигарету, втягиваю в себя этот жуткий дым, чтобы выпустить его через несколько секунд в окно. Мне кажется, что сейчас у меня в жизни происходит переворот. Все рассыпается и прошлое, будто возвращается с плохими новостями. Я внутренне все это складываю в стопки, чтобы потом была возможность переработать. Сначала новая работа, затем Дима и теперь похороны отца. Мне не дают передышки, для маленького отдыха.
Тушу сигарету об металлический поручень и спускаюсь вниз, как только старенький жигули притормаживает около подъезда. По пути выкидываю в урну для курильщиков окурок и сажусь в машину.
— Как пепельница, — произносит мой сводный брат пока я, усмехаясь, достаю из кармана куртки жевательную резинку «орбит» и протягиваю ему одну подушечку.
— Не говори. Сама поражаюсь, как эта дурная привычка ко мне прицепилась. Но смотрю на тебя и все понимаю, это бабкины страсти, что в тридцать я буду выглядеть, как сморщенное яблоко, — он сдает назад, едва не задев мою иномарку. — Мы могли бы поехать на моей.
— Предложение не приветствуется, не доверяю бабе за рулем. А про сморщенное яблоко, я просто пересадил себе кожу с жопы, — я тихонько смеюсь и он тоже. — Отлично выглядишь.
— И тебе привет, — хмыкаю я и начинаю теребить край вязаной кофты.
— Интересно, что с ним произошло? — настороженно спрашивает меня сводный брат, ведь ему знакомо это чувство, когда ты при появлении «других детей» в семье, становишься не нужным. А он так вдвойне, так как у его отца тоже родились дети от другой женщины.
— Я вообще не очень понимаю, зачем еду. Знаешь, сначала на меня накатило, а сейчас отпустило, — честно отвечаю ему.
Сергей внимательно следит за дорогой, мы выезжаем куда-то за город мимо кустарников дикой яблони и лоха. Мне говорили, что отец уехал жить в деревню, купил там дом и присоединился к баптистским сторонникам. Но я сама по себе не особо интересовалась.
— Он последнее время много пил, больше чем когда мы росли. С матерью были частые стычки по поводу твоей мамы. Он мог начать говорить, как он вас любит и какая ты у него замечательная. Что его первенец самая красивая: окончила университет, без помощи становится на ноги, пока дети моей мамы выносят все из дома, — я замираю на месте, смотря перед собой на дождливую суету огней. — Мать, конечно, обижалась, как и дети, но знаешь, он всегда тебя выделял. Мы все были, как говорится «не достаточными» по сравнению с тобой. Потом он любил рассказывать, как любит твою маму. Что совершил ошибки, за которые понесет наказание. И знаешь, ведь это так и случилось. Так глупо и безжалостно по отношению к нему и к нам всем.
Я не хочу его слушать, все это такой бред. Лапша на уши, ведь если все как он рассказывает, почему он не приходил, зачем вел себя отталкивающе. Почему не был рядом, когда нужен?
— Не задавай себе вопросы, на них нет ответов. Они остались где-то между твоими и моими родителями. А мы, как в отместку за их проступки, получаем каждый свою нелёгкую долю, — он включает поворотник и съезжает с главной дороги на проселочную. — Я когда женился, меня постоянно душила мысль, что все могло быть иначе. Хорошая квартира, дорогая машина, университет, если бы моя мать не связалась с твоим отцом. Но в итоге ты видишь хлам, на котором я везу тебя, и не дай бог приходить гостем в родительский сырой дом, где разрушен фундамент.