Чтение онлайн

А Рюрик тем временем созвал всех предводителей варяжских дружин: возмужалого, настороженного Ас-кольда и спокойного, добронравного Дира, сущего уже в своих годах Олафа и стареющего, мудрого Эбона, стойкого Ромульда и уравновешенного Гюрги, усадил их в просторной светлице Вышатова дома и сказал, не таясь:

— Отныне из сих мест я никуда не уйду, но и город этот обживать не стану! Не по нраву он мне: уж больно туманно и сыро здесь. Я нашел другое место, там и срублю новый город. Где — увидите потом, — уточнил Рюрик и обвел властным взглядом присутствующих. — Главный торговый путь в этой земле будет теперь в наших руках! — решительно заявил князь и сделал паузу, давая всем время осмыслить сказанное, а затем повелительно продолжил: — В Ладоге посажу я Олафа. — В ответ на это решение князя раздался чей-то возглас удивления, и все посмотрели на бывшего рарожского вождя. Олаф

заметно возмужал: ростом он стал с Рюрика, в плечах — намного шире его, окладистая борода обрамляла красивое сероглазое лицо, добавляя ему солидности. Все ведали их родственные связи, и потому, хотя кое-кому и желательно бы сидеть в обжитой крепости, все понимали, что другому там не быть. Аскольд бросил колючий взгляд на Рюрика, но и он ничего не сказал.

Дир же вообще не поднял головы.

Бывший же вождь рарогов зарделся: владеть прославившейся уже Ладогой это почетно, но сдержанность, воспитанная суровой Унжей, не позволила ему открыто выразить свою благодарность. Олаф встретился с горячим взглядом Рюрика и слегка кивнул князю.

— Что ты молчишь, Олаф? Надо поблагодарить князя за почетное поручение, — улыбнувшись, посоветовал Эбон.

Олаф встал, вынул меч из ножен и приложил ручку его ко лбу.

— Служу верой князю Рюрику! — громко произнес он клятву. Все военачальники, как по команде, тоже встали и на едином дыхании проговорили:

— Согласны, князь, с твоим выбором! Ладога достойна Олафа.

Все сели на свои места. Князь подождал, когда установится тишина, отыскал горячим взором возбужденные лица волохов и громко, четко выговаривая каждое слово, сказал:

— Аскольд и Дир со своими дружинниками пока останутся со мной здесь, в Новгороде.

Волохи недоуменно уставились на рарожского князя: Аскольд — подавшись вперед, Дир — не шелохнувшись.

— Надо оставить заносчивых словен одних на южных границах: пусть научатся дорожить той силой, которую сами позвали, но опорочили, — со злой убедительностью проговорил Рюрик, выдержав долгий, пытливый взгляд Аскольда и, к удивлению своему, отметив молчаливое понимание Дира. — Вы мне так же дороги, как и погибшие мои братья! — горячо и искренне воскликнул князь, глядя в глаза волохам. Но Аскольд молчал. — И не ищите злого умысла в моих намерениях. Я хочу заставить словен чтить всех нас! — Последние слова Рюрик почти выкрикнул, желая сломить упрямое молчание Аскольда. Тот отпрянул назад и отвел, на мгновение смирившись, взгляд. Как вспышка молнии освещает темную клеть, так и слова эти оживили воспоминание, похороненное глубоко в душе черного волоха, и он смутился.

Веско — посол от Вадима — как-то пожаловал на Свирь, в крепость Аскольда, и поведал ему об убийстве Рюриком Сигура и Триара, Аскольд испугался тогда, заволновался, но, хотя слова о коварстве рарожского князя были ему по сердцу, в такое злодейство его он поверить не смог. Посол новгородского князя долго всматривался в лицо Аскольда, пытаясь понять, какие же чувства вызвало в нем это страшное известие. На лице черного волоха трудно было что-либо прочесть. Аскольд не был бы Аскольдом, если бы поверил сказанному сразу. Он вытер пот со лба, откинув кудрявую черную прядь волос и обнажив при этом тускло сверкнувшую в свете факела серебряную тяжелую серьгу с агатом. Веско понял, что склонить его на свою сторону будет трудно: уж очень тяжело молчит, а что скрывается за этим молчанием — один Святовит ведает…

— Вот видишь! — осторожно попытался Веско еще раз убедить Аскольда. Сначала Сигур и Триар, а потом и до вас, чужаков, очередь дойдет.

— Молчи! — решительно прервал его Аскольд, и Веско не сразу понял, что означает это «молчи», а черноволосый волох встал, посмотрел в глаза Вадимову послу и тихо сказал: — Я подумаю.

Веско обрадовался было, что так быстро уломал волоха, но Аскольд продолжил, глядя поверх его головы:

— В месяц серпень Вадим получит от меня весть. А сейчас пошли, я тебе покажу своих наложниц, — улыбаясь, громко заговорил волох и обнял Веско за плечи. Взгляд же свой от посла прятал, ибо дума его была все о том же, злодействе: «Не мог Рюрик убить братьев. Меня и то спас от пыток жрецов, хоть и был ранен мною секирой. Вспыльчив князь, но не злобен и не коварен». В голове одно, а язык улещивает, отвлекает гостя; — Торопись-торопись, а то мои девоньки заждутся нас и уснут. Веселья не получится!

— …А наше дело одно — охрана богатого торгового пути из варяг в греки! — как сквозь густой туман донеслись до Аскольда слова Рюрика. — С остальным же пусть справляется Гостомысл с его воями, — заключил варяжский князь, и Аскольд на сей раз не мог с ним не согласиться.

Военачальники встали, и все вместе хмуро, но решительно, повторив последний призыв князя, заключили его традиционно:

— Да будет так!..

Не ошиблись сказители Новгорода, варяжский князь действительно решил построить новую крепость. Но где? Долго думу думали, к волхвам обратились. Волхвы стучали посохами о землю, ухо прикладывали к тому месту, где посохом стучали, долго слушали, чувствуя рядом шум воды Волхова, и в сомнении качали седыми головами:

— Нету! Туте бедови случахоси, коли крепость поставить, — намывы часты, — озадаченно вздыхали они, добросовестно отмерив не одну версту по обоим берегам реки-кормилицы. Часами беседовали они с Гостомыслом о замыслах варяга, ломали голову над вопросом: с добром ли решил неуемный русич близ одной крепости ставить другую? Сутками наблюдали за проточной водой: проверяли предсказания Ведуна. Вода стекала спокойным потоком, не увлекая с собой даже мелких камушков, предусмотрительно расставленных на ее пути многоопытными кудесниками. И об этом поведали волхвы владыке Новгорода; а он сидит на беседе грустный, хворый, пьет из большого кувшина настой белокудренника и исподтишка изучает лица волхвов, хмурую думу думает: кто же из них по воле Вадима заклинание над Рюриком вершил и, самое главное, не лелеет ли он новый какой зловещий замысел против князя втайне и от него, Гостомысла, и от Ведуна.

Посадник оглядел одного, другого, третьего… Волхвы как волхвы. Лица у всех добрые, бороды седые, длинные, глаза светлые, как бы выцветшие, немного озабоченные. Вот и все, что отметило зоркое око Гостомысла но душа его была неспокойной — скорбела.

— Да, да, много бед варяг натворил, — тихо промолвил наконец, так и не определив среди них врага Рюрика, — но мы свое святое дело должны свершить, — он глубоко вздохнул и пояснил: — Поминальное каменье у главной пристани все одно поставить надо. Убиенных варягом ратников Вадима новгородцы не забудут, и потому чтить память их будем каждую весну. Немного помолчав, Гостомысл добавил: — Да и Вадима забывать не след! Вадим герой! Много побил врагов земли нашей! Это помнить надо!

Он встал, давая волхвам знать, что наказ дан и они могут идти. Волхвы слегка поклонились посаднику и дружно направились к выходу.

— А варяга… — как бы случайно вспомнил Гостомысл и грозно вдруг выпрямился, — бдите денно и нощно.

Ну, а что же в это время делал варяг?

На левом берегу, при истоке Волхова из Ильменя, есть высокий холм, которому словене давно дали имя Людин мыс, ибо любили словене это высокое место и много люда бывало на нем, особенно в солнечные дни. Его-то и облюбовал Рюрик для застройки своего городища. Все лето дружина без отдыха валила лес, бревна, перевозила их на полуостров, ставила крепость.

А жители города, оправившись от тревог этой весны, что получила в народе название Вадимовой смуты, хмурились и сторонились дел варяга. При встрече с новоселами они не задирались, но и разговоров не заводили; взоры их как-то туманились, убегали в сторону, а напряженные плечи и спины их были полны злой памятью.

А вскоре город стал пустеть. Уходили люди к родичам в Псков, Изборск, Белоозеро, и впереди их бежала молва о лютом варяжском князе и его страшных синеголовых воинах.

Рюрик молча выслушивал донесения; каждый день, а вернее, каждую ночь одна, а то и несколько семей покидали старый город…

— Гостомысл сбежал, — передал однажды вечером Дагар своему князю весть речного постового.

Рюрик так и застыл на месте. Он ожидал чего угодно, но не бегства именитого посадника.

— Ну и пусть бежит! Значит, силу почуял! Все равно назад пути нет1 Нет! — Он яростно рассек рукой воздух и уже тихо спросил Дагара: — Что скажешь, мой главный меченосец?

— Скажу то же, что и ты; назад пути нет, — жестко ответил Дагар.

Шли дни. Рюрик молча выслушивал донесения о бегстве той или иной новгородской семьи, но никому не мешал выезжать из города. Вместе со своими военачальниками и дружинниками князь строил новый город и не чурался никакой работы: валил лес, носил бревна, чертил планы застройки. В самых трудных делах старался сначала смекнуть, как облегчить изнурительный труд своих гриденей. Спал тяжелым неровным сном, часто просыпаясь и вздрагивая от непрошеных сновидений. То волхвы приснятся ему с длинными седыми бородами. Вот они шепчутся между собой, вертятся вокруг толстостволых дубов, неодобрительно качают седыми головами, тыча в него жесткими пальцами. То вдова Вадима плачет, вцепившись почему-то руками не в мужа своего, а в него, Рюрика. То сердце замирает — в бездну падает Эфанда, а он не может спасти ее. То Гостомысл кричит: «Не помогу!.. Не помогу я тебе ничем!» Вот и ломает себя Рюрик непосильным трудом, чтобы впасть в забытье ночью и не видеть кошмаров во сне. Чует он, что не успокоят его мятежную душу прорицатели и толкователи снов, потому и не зовет их.