Русский рай
Шрифт:
Липинский приказал бросить якорь посередине реки. Бриг спустил за борт шлюпку. Среди первых покинули корабль, увольняемые со служб, приказчик с сыном-кузнецом. Они вместе с Хлебниковым отправились в компанейскую контору и там, нос к носу, столкнулись с Тимофеем Таракановым. На миг ошалев от неожиданной встречи, старые друзья бросились в объятья друг друга, долго тискали один другого, шмыгали носами.
– Ты тут сам разберись с увольнением! – бросил Сысой сыну и в обнимку с другом вышел из конторы.
Старики сели на лавку, отшлифованную штанами просителей, перебивая друг друга стали выспрашивать новости. Тимофей, с густой проседью в волосах, рассказал, как побывав в Петербурге, отчитавшись и оправдавшись за все свои злосчастные приключения, получил награду и
– Что так? – насторожился Сысой. – Совесть умучила?
– И совесть тоже! – морщась, как от зубной боли, отвечал Тимофей. – А пуще того – бессмыслица тамошней жизни, – кивком головы указал за закат. – Прожив лучшие годы в колониях, мы там ни к чему не годны. Я в Иркутске записался в купцы… А куда еще? При хороших деньгах не исполнять же все мещанские повинности. Назвался купцом – торгуй! Я и проторговался. Недолго поработал сидельцем в книжной лавке, исправно платил подушные, гильдийные подати. Но ведь там надо до смерти жить бобылем: и на старости не сойдешься с женщиной без венчания, – Тимофей знакомо заводил по сторонам круглыми, будто удивленными глазами. – И узнал я от верных людей, приказчиков Компании, что при мне еще в Питере начиналось, а тут аукнулось. По давней просьбе Главного правления, перед правительством снова был поставлен вопрос, на этот раз ребром, о дозволении уволенным со служб старым и больным работникам, с большим семейством, оставаться навсегда в Америке. Сам царь приказал, главным врагам нашим – неруси при власти, – разрешить уволенным мещанам и крестьянам селиться в местах избранных Компанией. Новые поселенцы должны избавятся от всех платежей и налогов, кроме подушной подати, платить которую за них будет Компания. По такому же порядку царь приказал селить уволенных со службы креолов. А Компания целый год обязана снабжать уволенных жильем, инструментом, скотом, семенами, продовольствием и после того поддерживать их благосостояние. При наделе землей не должны страдать инородцы, поселенцам запрет принуждать их к работам.
– Да уж! Сказка и только! – Разинул было рот Сысой. – Герман упреждал, но не так.
В душе его забурлило, заколобродило, как когда-то в юности. Год, вольно прожитый на Урупе без глупостей и самодурства начальствующих сгладил досаду и обиды прежних лет. Теперь жизнь в Калифорнии казалась не такой уж бессмысленной, а память о брошенной дочери и оставленной могиле богоданной жены заныла под сердцем потревоженной раной.
Из конторы вышел Петруха с растерянным видом, в полном расстройстве накинулся на отца.
– Это что же? Не пьянствовал, почитался за доброго кузнеца, а долгов едва ли не больше, чем жалованья. За восемь-то лет служб полторы тысячи ассигнациями?!
– Как раз с семьей до Тобольска добраться, – сочувственно хохотнул Тараканов. – Но голодать и мерзнуть в пути не будешь.
– Сейчас! Договорим с другом, – отмахнулся Сысой, – после сам пойду к конторщику, разберусь.
С несчастным лицом Петр отошел в сторону, попинывая галечник носком сапога. Он рассчитывал получить денег втрое больше и торопливо соображал, что делать. А Тимофей продолжал травить душу старого друга:
– Какой из тебя пашенный? Оторвался от земли, теперь уже к ней не прилепишься. Торговать – тоже не горазд. Купишь дом, будешь сидеть возле него на лавке, рассказывать о жизни за морем, откупаться от ямской и других повинностей, пока деньги не кончатся. А после, Христа ради, пристроишься каким-нибудь служкой в церковь и помрешь всем чужой.
– Почему чужой? – Тупо глядя под ноги, отстраненно спросил Сысой.
– Кто жизнь провел на чужбине, на тех там смотрят, как на бесом меченых: слушают с любопытством, но шарахаются, будто от нечистой силы. Своим уже никогда не станешь… Бобылем, как-нибудь, может быть, и доживешь.
Сысой поднял туманные глаза на ждущего сына, приходя в себя, пробормотал:
– Сейчас пойду, разберусь с твоими долгами. А лучше – вместе с Тимохой. Он грамотный как бес.
Сысой с Тимофеем поднялись с лавки, до желтизны
отшлифованной сотнями штанов, пошли к конторщику. Никакого обсчета кузнецу не было: с него высчитали компанейский пай, который он получал на детей. Сысой же с выслугой четырех контрактов и паем Урупа, получил больше десяти тысяч. Он тоже думал, что денег накопилось вдвое против полученного. Поймав отчаявшийся взгляд сына, тряхнул пачкой ассигнаций, отколупнул для себя третью часть, остальное подал Петру.– Ты – хороший кузнец, не пропадешь. А я – пашенный, забывший, с какого боку коня запрягают. Торговый из меня плохой, Тимоха прав. Возвращайся и зубами держись за свою землю, за родню…
– А ты как? – Растерянно мял в руке деньги Петруха.
– Меня уже не исправишь, так и помру перекати полем. Вернусь с Тимохой. Нам не откажут, хоть мы и старые… Надо Кирюху Хлебникова найти, чтобы замолвил слово, – обернулся к Тимофею светлеющими глазами.
Комиссионер покряхтел, покачал головой, показывая, что дело не простое.
– Паспорт получил? – строго спросил Сысоя.
– Нет еще!
– Без меня к начальнику порта не ходи!
На другой день Хлебников направил Сысоя в правление порта получить новый паспорт на семь лет, затем в компанейскую контору – подписать новый контракт.
– Это все, что смог сделать! – Развел руками. – Поспешил ты получить полный расчет. Прежняя выслуга пропала.
– Да и Бог с ней! – беспечально отмахнулся Сысой.
На Якутск возвращались последние караваны гонщиков скота и перевозчиков груза. Петруха с семьей сторговался идти с ними, это было дешевле, чем нанимать коней и «вожей»-сопровождающих. Сысой, провожая, благословил сына и внуков, не чувствуя себя настоящим отцом: Петруха вырос сам по себе, по большей части в разлуке.
– Ох, и трудно же будет вам сперва! – Посочувствовал, глядя в чужие, черные глаза внуков. – Но, привыкните и к вам привыкнут, даст Бог!
– Спасибо, отец! – Петр смущенно поблагодарил за подаренные деньги.
Они обнялись, как это было принято в заморских колониях, а не на Руси. Затем Сысой обнял внуков, ткнулся бородой в смуглую щеку снохи. На том простились, понимая, что расстаются навсегда.
Новоприборные служащие грузили «Чичагов» солониной, ядрами, порохом и товарами. Липинский с Хлебниковым с тревогой наблюдали за ветром и небом, то прояснявшимся, то затягивающимся облаками: истекали последние дни, когда еще не поздно было отправиться в колонии. Сысой с Тимофеем сидели в трактире, как некогда сиживали в Охотске именитые мореходы Бочаров с Измайловым. Только теперь бывшие юнцы другого поколения, состарившиеся на заморских службах, пили водку, поили стариков, вывезенных из-за моря по указу и оставшихся в порту, рассказывали им о нынешней жизни в колониях и видели в их глазах знакомую тоску.
В середине сентября «Чичагов» удачно вышел из коварного устья Охоты и, постояв на рейде, вдали от берега, поднял паруса. За Камчаткой бриг схватил парусами свежий ветер, помчался к востоку, догоняя пологие волны, с брызгами и клокотанием рассекая их. Ветер то усиливался, то ослабевал, и тогда колышущееся море накрывалось густым туманом. Вахтенный матрос, уныло зевая, отбивал сигнальные удары корабельного колокола, впередсмотрящий прислушивался к звукам моря, высматривал, не покажется ли призрачная тень встречного судна. Сысой и Тимофей от безделья пути, добровольно несли вахты рулевых, высвобождая американских матросов. Липинский в кожаном плаще раздраженно вышагивал по мостику от борта к борту.
– Неделю ни солнца, ни горизонта, ни звезд, – ворчал, переговариваясь со старовояжными промышленными. – Идем только по компасу!
– В старину так и ходили! – посмеивался Сысой. – От Кроноцкого мыса – две ладони к полуночи от восхода, неделя ходу. После, к полудню до островов. Был такой галиот – промахнулся и дошел до Малазийских островов. Тогда про них не знали и старики решили, что приплыли к чертям в пекло…
– Дикость! – чертыхнулся лейтенант. – Нам бы увидеть восход! – вздохнул, озираясь по сторонам, ничуть не интересуясь сказаниями давних лет.