Чтение онлайн

Надлежит за точку отправления взять не западную демократию, и не самодержавие, и не прошлые тени дуалистической монархии; за точку отправления нужно взять современный русский государственный организм, тщательно его изучить, посмотреть, что в нем действительно никуда негодно и в чем чувствуется дыхание жизни. Для правильной установки, при которой может удастся подобное изучение, нужно принять во внимание еще три очень важных соображения. Во-первых, следует решительно уяснить коренную разницу предлагаемого здесь подхода к решению русского политического вопроса от того, что до сей поры носит еще имя сменовеховства. Сменовеховство по духу своему есть оппортунизм, в редких случаях добросовестный, обычно же просто лукавый. Люди хотят практически устроиться, а потому и начинают утверждать, что черное есть белое, хотя им в том никто и не верит, даже сами себе они не верят. Сменовеховство — это подлаживание к власть имущим, оправданное разными талантливыми и бесталанными идейными ухищрениями. То, что мы предлагаем, по духу своему совершенно от сменовеховства отлично. Больному мы вовсе не хотим сказать, что он просто здоров, и сами не хотим обрести благополучие, заразившись его болезнью. Нет, мы прямо говорим: Россия еще больна и чистое преступление, закрывать ее раны разным тряпьем и объявлять процветающей в своем здоровье. Но Россия не умерла, она полна новой жизни. Мы идем к этой новой жизни и уверены, что сойдемся с русскими людьми в России, когда и они выздоровеют или в большинстве сбросят защитный покров болезни. Это не сменовеховство, ибо никаких наших вех мы не меняем. Если уже говорить о смене вех, то вехи-то приходится менять главным образом тем, которые живут «на другом берегу». Прежде всего, должны быть сменены марксистские вехи, ибо это условие здоровья. А раз они будут сменены, нам легко договориться.

Во-вторых, следует не менее решительно уяснить столь чуждую для сознания эмигрантских лекарей истину об относительности политических форм. Следует понять

правду политического релятивизма. Нет такого политического строя, который обеспечивал бы человеку абсолютное блаженство и который отвечал бы интересам абсолютной справедливости. Вера в абсолютную спасительную силу монархии или республики есть род весьма вредного суеверия. Каждый политический строй есть относительная форма исторического бытия народа, в каждом есть свои достоинства и недостатки, каждый можно защищать десятками различных аргументов. Вопрос о выборе формы правления есть вопрос о минимальном зле, а не о максимальном добре. Пусть это помнят теперешние воспеватели монархии не менее, чем нынешние поклонники демократической республики. Забывая же это и преподнося свои политические верования в виде абсолютных истин, они все одинаково морочат народ и ведут его к дальнейшим разочарованиям.

В вопросе о политическом строе народ нужно приучить к здоровому реализму, а не к пустым бредням, не к бабушкиным сказкам. При этих соображениях меняется установка и по отношению к строю советскому. С точки зрения политической относительности он сам по себе как известная форма должен лишиться того одиума, который он у многих возбуждает. Как и во всяком политическом строе, в нем есть много несовершенств, но, возможно, что в нем при внимательном и беспристрастном взгляде откроются и некоторые положительные стороны. Советский строй ведь возник как некоторый продукт полусознательного, чисто естественного, стихийного политического строительства, совершаемого в дни революционных бурь. Не политический план, а некоторый темный порыв — вот та сила, которая его породила. Было ли в этом стихийном порыве все отрицательно, все — от дьявола или же многое в нем порождалось темным строительным инстинктом, который как бы во сне возводил причудливые стены, — это вопрос, который нельзя решить априорно. Он-то и должен быть предметом тщательного изучения.

Наконец, в-третьих, нужно не слишком уж обольщаться верой в старые политические шаблоны. Громадным недостатком современного политического сознания является его окостенелость, его приверженность к известным трафаретам У современного политического сознания нет никакой фантазии, никакого полета. Оно способно только твердить старое и пережевывать то, что уже имеет столетний и даже тысячелетний опыт. В этом смысле оно страшно консервативно, причем консерватизм этот одинаково свойствен как левым, так и правым. Поклонники западного республиканского строя не менее любят старые трафареты, чем наши монархисты. Современная эпоха лишена творческого таланта, каким, несомненно, обладала и эпоха создания новых абсолютных, сословных монархий (например, Бодэн) и эпоха нарождающегося конституционализма (Локк, Монтескье) и эпоха демократии (Руссо). Дальше старых изобретений современная мысль идти не способна.

Если принять все это во внимание, то изучение советского государственного организма не только лишается одиума, но и приобретает для нас особый смысл. Мы начнем наше изучение не прямо с его политических учреждений, но с тех идейных предположений, которые лежат в основании советского государства.

Если взять старую, религиозную, православную Россию, то в ней религиозно-нравственное оправдание получали и предметом религиозно-нравственного теоретического размышления являлись только самые общие начала политического и социального строя. Задачи государственного и общественного строительства, конечно, понимались и как религиозный долг и подвиг (Александр Невский, митрополиты Петр и Алексий, патриарх Гермоген), но они не ставились в центр внимания широких общественных слоев иначе, как в самой общей форме. Религиозно-нравственный идеал понимался преимущественно, как относящийся к сфере личной нравственности, как личный подвиг. На этой почве зарождалось у многих влечение к бегству от мира в пустыни и леса, в тишине которых творили бежавшие свое «умное делание», то есть все поняли героическую работу, направленную к достижению истинно духовного и божественного мира. Разумеется, государственная и социальная работа совершалась, но она делалась практически и не осмыслялась теоретически в своих деталях, не включалась, по крайней мере, в осознаваемый религиозно-нравственный идеал. «Ты человек Божий, — писал Нил Сорский, — мирским делам не приобщайся, не подобает их ни порицать словами, ни отрицать, ни укорять, но нужно все это оставлять на волю Божию: силен Бог, Он их и исправит».

С тех пор как русские люди соприкоснулись с западным просвещением и стали искать жизненной правды, шествуя по западным путям, они забыли об идеале личного совершенствования, исповедуемом лучшими людьми старой, православной России. Искание правды у русских людей, в особенности же у так называемой прогрессивной интеллигенции, приобрело совершенно противоположное направление и вылилось в особое, чисто общественное миросозерцание. Так как русский человек природой наделен душой глубоко-чувствующей и страстной, то искание общественной правды приобрело у него форму как бы особой чисто общественной религии — религии общественного идеала и общественного прогресса. Русская интеллигенция, начиная с ее ранних революционных представителей, какими, например, были Декабристы, уверовала всей душой своей в существование некоторой абсолютной общественной правды, уверовала в то, что существует некоторое безусловное, конечное решение общественного вопроса, которое составляет основной смысл человеческой жизни и разрешает все проблемы человеческого существования. Вопросы личного добра и зла отошли, таким образом, на второй план центр внимания занял вопрос о добре и зле социальном. Причем зараженного этой «религией общественности» русского интеллигента в большинстве случаев мало интересовал вопрос политический, то есть вопрос о тех или иных изменениях государственных форм. Главный интерес его был направлен на решение социального вопроса, на устранение общественной неправды, богатства и бедности, неравенства, социального гнета и т. п. Если он интересовался политикой, то по большей части только в ее связи с социальным вопросом. Очень часто связи этой он не находил и тогда просто игнорировал вопросы государственного строительства. Отсутствием чисто политических идеалов типичный русский интеллигент прошлого столетия, какими, например, были многие русские народники, многие революционеры и анархисты, весьма походил на представителя древней русской, московской интеллигенции, исповедующей идеалы православного аскетизма и также не имеющей никакой определенной политической программы.

В развитии этих русских интеллигентских настроений решительную роль сыграло то учение, которое стало определяющим фактором в понимании «русской правды», как оно сложилось, наконец, после революции 1917 года. Мы говорим об учении К. Маркса, привитом русским народным массам партией большевиков. Идеологически марксизм является теорией окончательного человеческого блаженства на земле, теорией будущего «земного рая». Будущее человечества представляется ему, как состояние «полной свободы, где исчезнут все виды угнетения и несправедливости, уничтожатся разделения между людьми, не будет более ни национальной розни, ни классовой вражды, ни семейного деспотизма. Будет только единое, свободное и счастливое человечество, в котором свободное развитие каждого, явится условием свободного развития всех [339] . Маркс и Энгельс считают, что такое состояние будет достигнуто посредством чудесного прыжка «из царства необходимости» в «царство свободы» — прыжка, который достигается преобразованием общественных условий человеческой жизни. Учителя марксизма верили, как это неоднократно отмечали их критики, что социальное переустройство радикально изменит ц духовное состояние людей. Для них человеческая душа является производной социальной жизни. Плохо социальное устройство — плоха и душа; изменится к лучшему общество — в таком же отношении изменится и внутренний человек; достигнет общество совершенства — и внутренняя жизнь человека станет совершенной. Исчезнет внутреннее зло, умрут антисоциальные инстинкты, прекратится преступность, насилие и вражда. Многие представители западного человечества думали так и до Маркса, но впервые марксизм превратил эти мысли в целую философскую систему, обоснованную и общими рассуждениями и богатым конкретным материалом. Воззрение на внутреннюю жизнь людей как на производную общественных условий последовательно вытекает из теории исторического или экономического материализма, согласно которой двигательной силой общественно-исторического процесса являются материальные, экономические отношения, а психика людская является их функцией, то есть «отражением» этих отношений, «идеологией», вырастающей на социально-экономической базе и меняющейся в зависимости от изменений этой последней. Таким образом, можно с полным правом смотреть на марксизм, как на кульминационный пункт в развитии того западного миросозерцания, которое мы назвали выше общественным.

И в другом отношении марксизм также отвечает настроениям, овладевшим так называемой передовой русской интеллигенцией с начала XIX века. В марксизме нашло свое своеобразное завершение то резкое отрицание путей личной нравственности, которые характерны были для религиозных

умонастроений старой Москвы. Опять-таки названным настроениям марксизм придал форму своеобразного нравственного учения, которое сильно было не только своим теоретическим, но главным образом своим действенным практическим смыслом. Марксизм учил о так называемой классовой этике — точка зрения, которую теоретически можно оспаривать и которую не раз оспаривали и люди, близко стоящие к марксизму. Однако пусть теоретически классовая этика оспорима, практически-то она оказалась огромным, деятельным стимулом для громадного большинства уверовавших в нее молодых и полных энергии интеллигентных сил. Уверовав, что пролетариат есть действительный класс-освободитель и что миссия его заключается в совершении известного прыжка из «царства необходимости в царство свободы», русский ищущий человек Решил столь существенный для него всегда вопрос о добре и зле простым внешним актом перехода на точку зрения определенного класса. Нравственный вопрос замечательно упростился: он стал вопросом простой социальной принадлежности. Если ты принадлежишь к буржуазии, творишь зло; а если зачислил себя по пролетариату, стал добрым и с акта зачисления необходимо творишь добро. Материально твоя нравственная деятельность должна сводиться к работе, направленной на преобразование общества в интересах класса-освободителя. Такая нравственная цель, очевидно, оправдывает все средства, необходимые для ее осуществления. Из этих, формально правильных, но по существу глубоко противо-нравственных выводов вытекает вся революционная практика русских учеников Маркса, залившая русскую землю морем крови и ничем не пренебрегающих в борьбе за «пролетарские интересы». Всякий вопрос о личном добре раз навсегда отпал, все стало позволенным, все допустимым. Полная нравственная относительность, полный нравственный нигилизм стали направлением господствующим. Буржуй убил или украл — достоин смерти, пролетарий убил или украл — оправдывается, так как принадлежит к прогрессивному классу. Такая этика на руку была многим преступникам, но, что самое страшное, в нее уверовали и многие глубоко честные люди, оправдывающие себя тем, что они совершают великое, историей предопределенное дело освобождения. Невероятная масса энергии была вложена и теперь еще вкладывается в это истинно злое дело, явившееся прямым результатом увлечения глубоко ложной теорией. Если где видна опровергающая марксизм «власть идей» в человеческой истории, то это на примере тех многочисленных студентов, солдат, матросов и крестьянских детей, которые зачислили себя «по пролетариату» — и пошла писать губерния…

Наконец, завершение свое в марксизме нашел и преимущественный интерес русской интеллигенции к социальному вопросу. Практический центр марксистской теории, конечно, заключается в социальном преобразовании, которое одни понимают как постепенную эволюцию, другие — как революционный переворот. В этом отношении марксистская программа вполне соответствовала исконным настроениям нашей передовой интеллигенции петербургского периода, но в то же время она отличалась от этих настроений своей практической трезвостью, чуждой всякому романтизму. Практически марксизм никогда не игнорировал политического вопроса, считая только его средством для решения вопроса социального. Практически марксизм смотрел на политический вопрос не как на принцип, а как на тактику и дипломатию. Он рекомендовал поддерживать всякое политическое движение, которое способствует захвату пролетариатом или его вождями государственной власти. Таким образом, на месте старого романтического анархизма русской интеллигенции стал весьма продуманный тактический план, который допускал разные понимания, но все же мог объединить людей к единому политическому действию. Действие это приходилось также по вкусу русской передовой интеллигенции, ибо оно отнюдь не стремилось к построению государства, нет, оно звало к уничтожению всякого государственного порядка путем политического акта, возможного в результате захвата власти рабочими. Таким образом, в принципиальном отношении к государству марксизм отнюдь не изменил старым нашим интеллигентским позициям, которые вытекали еще из традиций 70-х годов. Напротив, в этом пункте все было обставлено так, чтобы привлечь одних и не оттолкнуть других. Марксизм здесь действовал как весьма хороший психолог, не столько шествуя путями теоретической ясности и разумных выкладок, сколько привлекая некоторою неопределенностью и не без умения напущенным туманом. До сих пор еще можно спорить, как марксизм относится к государству. С одной стороны, государство должно отпасть с исчезновением классов, с другой стороны, ведь то состояние свободы, которое установится в социалистическом обществе, не будет царством анархии. Наконец, чем же будет промежуток между захватом власти и будущим раем? Своеобразным государством или чем-либо иным? Практический реализм марксистской теории, которая в этом пункте не всегда даже оглашалась и составляла род учения эзотерического, сводился к тому, что уничтожая государство, марксизм не заменял его анархической утопией, но мыслил, в качестве будущего заместителя государственной власти некоторую весьма твердую организацию, построенную на основании чисто технического регулирования. Так жили, по учению наших русских коммунистов, люди в стадии коммунизма первобытного. Основной и элементарной нормативной формой первобытного общества был обычай, который и является не чем иным, как техническим правилом социального поведения людей. При простых и ясных отношениях первобытного общества «обычай, которым определялись действия людей друг по отношению к другу, был таким же практическим знанием, как и всякие другие практические знания, которыми определяются действия людей по отношению к внешней природе». Нарушение обычая не было преступлением или грехом, но простой нелепостью, жизненной нецелесообразностью. В таком обществе не было фетишизма норм, не было поклонения чему-то высшему, каким-то императивам. Но, думают коммунисты, нечто подобное должно иметь место и в будущем коммунистическом обществе, которое будет отличаться от первобытного превосходством техники, однако неизбежно отразит в себе некоторые черты первобытного коммунизма. В будущем обществе социальные нормы морали и права, «долга» и «справедливости» перестанут быть какими-то безусловными велениями. Они превратятся в род чисто технических норм с условной обязательностью и условными велениями Не следует думать, что при господстве таких условных норм исчезнет принуждение и социальная жизнь будет свободнее. Подобно древнему обществу господство обычаев при новом коммунизме будет очень сурово и уклонение от обычая будет караться беспощадно. Коллектив будет защищаться, убивая нарушителей обычая или изгоняя их из своей среды. Общество будет принуждать с силою чисто технического аппарата.

Сказанное не только объясняет некоторые черты правопорядка в коммунистическом обществе, но и отвечает на вопрос об отношении коммунизма к государству. Коммунизм, с одной стороны, склонен отрицать государство, но с другой стороны, коммунисты отнюдь не отрицательно относятся к централизованному общественному аппарату властвования. В противоположность анархистам, коммунисты не только не стремятся к уничтожению этого центра, но даже всячески хотят его усилить. Другими словами, коммунисты хотят уничтожить современное буржуазное государство потому, что у него этот центр недостаточно развит. На место буржуазного государства коммунисты хотят поставить столь централизованное общество, которое потеряет характер государства и превратится в чисто технический аппарат, в машину.

Такова «русская правда» в ее последней редакции, тем особо замечательной, что здесь уже дело идет не о простой теории, но о грандиозном опыте ее применения в жизни. «Русская правда» стала из слова делом, и вот уже скоро десятилетие, как она существует в виде «праведного» коммунистического государства, в котором властвуют «угнетенные» рабочие и крестьяне, тщетно делающие попытку совершить чудесный прыжок из царства необходимости в царство свободы. При таком положении весьма бесплодно критиковать новую «русскую правду» теоретически. Да и сколько ее так критиковали! Можно сказать, что теоретическая критика исходила марксистскую теорию вдоль и поперек, проникла во все ее закоулки — теоретически убедительно, но практически не так уже плодотворно. Раскритикованный марксизм все еще существует, так как он до сей поры представляется многим настоящей «правдой». Однако другая критика — и уже смертельная, беспощадная — совершается над марксизмом самой жизнью. Жизнь обнаруживает на опыте, какая это «правда» и дорого ли она стоит. Вот уже скоро десять лет, как Россия ищет коммунистического рая, а на деле получает все более упрочивающийся быт, в котором имеются свои «угнетатели» и свои «угнетенные», своя новая буржуазия и старый пролетариат, свои — отчасти новые, отчасти старые — классы, своя бюрократия. С каждым годом все более и более удаляется возможность приближения конечного рая, и ожидаемое «царство свободы» с каждым годом превращается в реальнейшее царство новой «необходимости». Вот уже скоро десять лет совершается не знающая себе примеров в истории реорганизация общественных отношений, а что же человек стал лучше? Уменьшилось зло в его душе, уменьшились преступления, запустели тюрьмы, заржавели ножи эшафотов? Прекратился разврат, иссякла ненависть и зависть, потухла вражда? Нет более любви к деньгам, к приобретению, к собственности? Любовь и братство осеняют Россию, волк пасется рядом с ягненком, пушки перелиты на плуги и не слышно более бряцающего меча? Вот уже скоро десять лет, как протекает тот переходный период диктатуры, который должен смениться установлением нового безгосударственного состояния будущего коммунистического строя! А что же государство все иссякает? Напротив, мы видим, что диктатура эта приняла формы постоянные, выработался особый государственный быт, сложилось «советское государство». Государство не сдано в архив по завету Энгельса, но только изменило свое лицо и приобрело новые формы. Практически теперь уже в России никто и не мечтает об «упразднении государства», мечтают разве только о том, чтобы уменьшить весьма ощутительный гнет, который исходит из коммунистической власти. Одним словом, программа, продиктованная новой русской правдой, провалилась по всем своим существенным пунктам. И это есть наиболее существенная, наиболее неопровержимая критика «русской правды» в ее новом, «передовом», «интеллигентском» понимании.