Чтение онлайн

Вот что такое американское объятие. Вместе с тем отчасти с его помощью Китаю за последние 20 лет удалось достичь среднего годового роста внутреннего валового продукта (ВВП) на 10 %. И все же, хотя неполная конвертируемость юаня уберегла Китай от самых тяжелых последствий мирового финансового кризиса, начавшего свой путь 2 июля 1997 года из Таиланда, осколки этого взрыва ударили и по китайской экономике. На экспорте Китая, четвертую часть которого поглощала Япония, негативно сказалось падение йены. Крушение других азиатских экономик довершило дело, поскольку 60 % китайского экспорта шло на азиатский рынок. Ничего удивительного, что только в одном 1998 году он сократился на 9,2 %. В результате рост ВВП в этом году составил «только» 8 % (прирост все равно высокий), а иностранные инвестиции упали до 25 % (Le Monde Diplomatique. 1999. Март).

Отталкиваясь от новых явлений, обозначившихся в 1997–1999 годах, можно подойти к пониманию тех изменений, которые произошли во внешней политике Китая. На Америку, которая плохо справляется с ролью контролера мировой финансовой системы, которая осуществляет насилие в Югославии, которая ведет подрывную двойную игру с Россией, которая играет мускулами даже по отношению к Европе, своему главному союзнику, —

на такую Америку Китай не может рассчитывать как на надежную опору. К тому же политика США по отношению к Китаю не отличается полной определенностью. С одной стороны, есть план Бжезинского: сделать Китай одним из тех жерновов, которые будут перемалывать Россию, и для этого заручиться его дружбой на полвека, превратив его, в обход Японии, в лидера всей Азии. Его гегемонию в регионе, однако, будет ограничивать бдительный американский надзор. С другой стороны, имеются признаки, которые свидетельствуют о возможности нового использования знаменитой политики «сдерживания», положившей начало холодной войне с Россией, но на этот раз направленной против Пекина. В Вашингтоне, кроме Клинтона, усердно выполняющего заказ могучих американских транснациональных корпораций и крупных инвестиционных банков (которые, наплевав на идеологию, рвутся на китайский бездонный рынок), имеются и другие весьма влиятельные круги, для которых Китай представляется возможным антагонистом в новой биполярной мировой системе. Именно в этих кругах — связанных с республиканской партией, но не только с ней, склоняющихся к изоляционизму, но проникнутых не меньше, чем «клинтонисты», имперскими идеями и наравне с последними готовых любой ценой утверждать повсюду американские ценности, — вызревают мысли, подобные высказанным генералом Леонидом Ивашовым. Только, разумеется, с обратным знаком, поскольку представляют другую сторону баррикады. Для них, даже если с Россией будет окончательно покончено, Китай всегда останется угрозой и никогда не будет партнером. Здесь не верят, что Китай идет к капитализму; напротив. уверены, что экономические успехи последнего двадцатилетия только укрепляют власть коммунистической партии. Противоречия, порожденные экономическим развитием Китая. очевидны для всех, но в Соединенных Штатах находятся люди, которые, в отличие от Клинтона и его единомышленников, полагают, что эти противоречия успешно нейтрализуются общественным согласием, базирующимся на процветании сотен миллионов человек. Во всяком случае многие сомневаются в возможности удержать такого колосса, как Китай, в сфере притяжения Соединенных Штатов и западных ценностей. Если даже в отношении России, куда более малочисленной, разбитой наголову и без каких-либо точек опоры, подобную операцию постигла неудача, то что тогда говорить о Китае, который никем не разбит, представляет собой гигантский демографический резервуар и имеет за плечами тысячелетнюю историю. Он — не только иная страна и иная культура, он — как иная планета. И если, в ближайшие годы обнаружится какой-нибудь внутренний политический кризис (источником которого может служить новый средний класс, порожденный экономическим развитием по капиталистической модели, и его стремление к свободе и западному плюрализму), то этот кризис легко может быть ликвидирован посредством активизации национальной идеи, что продемонстрировала, например, недавняя реакция на бомбардировку китайского посольства в Белграде. И как бы народный гнев тогда ни направлялся, ни контролировался, ни организовывался сверху, большинство иностранных наблюдателей сошлись на том, что антиамериканские настроения были вполне искренними. А первые признаки экономического спада, рост безработицы — все; это относительно легко можно списать на счет неоколониальной политики Соединенных Штатов.

В свете этих возможностей вряд ли реалистично по-прежнему выдавать американскую политику в Китае за оптимистический вариант стратегического партнерства. То, что вырисовывается на горизонте, дает больше аргументов тем, кто видит в Китае грядущего главного антагониста Америки. И никак нельзя сказать, что эти аргументы лишены реальных оснований. [12] В Пекине тем временем приходят как к аналогичным, так и противоположным выводам. И готовятся к различным вариантам развития событий. Поэтому, руководствуясь самым элементарным здравым смыслом, правящие круги на Западе должны остерегаться близких аналогий между Китаем и Россией. Во-первых. потому, что в Пекине заправляют люди, на чьи политические судьбы Вашингтон ни в каком смысле не может повлиять. Во-вторых, потому, что, по всей видимости, теперешние китайские власти не только не склонны отказываться от своих «коммунистических» принципов (пусть даже в редакции Дэн Сяопина), но и твердо намерены блокировать любые попытки воздействовать на них в этом плане. В-третьих, факты свидетельствуют о том, что Пекин держит свое слово (например, его обязательство придерживаться в Гонконге принципа «единая страна — две системы») и что он расположен сотрудничать с Западом на основе обоюдной выгоды. У Китая есть — и сохранится в будущем — достаточно сил и средств, чтобы держать ситуацию в стране под контролем, если кто-то попытается принудить его к невыгодному для него «сотрудничеству».

И наконец, не нужно недооценивать способность китайского руководства «извлекать уроки» из событий за пределами границ государства. В связи с этим обращает на себя внимание организация в Китае в последние годы исследовательских центров по изучению ситуации на постсоветском пространстве и институтов, занимающихся историей распада СССР и горбачевских демократических преобразований. Чем объясняется такое запоздавшее на десятилетие внимание к российскому опыту, особенно к опыту перестройки? Быть может, тем обстоятельством, что китайское экономическое чудо пошло на убыль и, как следствие этого, общественное согласие может быть нарушено конфликтами и кризисом.

Политические аспекты модернизации, не учтенные в модели Дэн Сяопина, начинают приобретать все большее значение. Именно

поэтому китайские власти пытаются установить возможный и не представляющий опасности маршрут движения в условиях экономической либерализации и политических реформ, определить, какой риск заложен в складывающейся ситуации и для правящей коммунистической партии, и для общества в целом. В Пекине для многих очевидно, что повторение Китаем московского опыта выхода из советской системы окажется катастрофическим для всего мира. Следовательно, нужно «извлекать уроки», и китайское руководство намерено это делать. Есть основания предполагать, что в Пекине рассматривают возможность некоторых назревших политических преобразований, но не собираются действовать по западным рецептам.

В общем налицо признаки некоего движения, некоторого процесса, который обещает быть чрезвычайно сложным. Во всяком случае, чего никак нельзя, на мой взгляд, ожидать, так это плавного перехода от экономической либерализации к политической. Китайская коммунистическая партия оценивает сейчас политические последствия введения частной собственности, а также отмены государственного контроля за производством и распределением значительной части товаров и услуг. Ясно, что такой процесс не может привести к большей открытости китайского общества в отношении остального мира, что уже вызывает серьезные изменения в психологии среднего класса, насчитывающего к настоящему времени десятки миллионов человек, среди которых городских жителей большинство. А это уже означает конец «тоталитаризма», хотя он и не совпадает с концом политической монополии коммунистической партии и авторитарной модели общества.

И еще есть история: тысячелетняя история Китая и много более короткая история коммунистической партии. Урок обеих историй сводится к тому, что для нас, европейцев, звучит банальностью: продвижение Китая к демократической системе западного образца неосуществимо ни в близкой, ни в отдаленной перспективе. Ускорение этого процесса равносильно попытке сократить беременность до трех месяцев; оно представляет собой революционный подход к истории — подход опасный и непродуктивный. Советский опыт наглядно это показал и Западу, и китайцам, которые вовсе не склонны испытывать на собственной шкуре, к чему приводит та большевистская логика, которая кроется за провозглашенным Биллом Клинтоном принципом «творческого разрушения».

Вот почему «китайская переменная» предстает самой непостоянной из всех, в том числе и в отношении оси Москва — Пекин. Перспективы здесь остаются чрезвычайно туманными: во-первых, в Китае предусмотрительно недолюбливают быстрые решения, а во-вторых, в Пекине прекрасно знают, что ельцинский режим не расположен к этой идее. Но это не значит, что вообще ничего не происходит. Завершая работу, начатую Горбачевым в первые годы перестройки, Борис Ельцин урегулировал с Китаем все спорные пограничные вопросы. Территориального спора больше не существует, утихли также экономические, политические и идеологические распри, унаследованные от прошлых времен. И к тому же в эти посткоммунистические годы многие предприятия российского военно-промышленного комплекса смогли удержаться на плаву исключительно благодаря китайским (и индийским) заказчикам. По данным Росвооружения (российское агентство, отвечающее за экспорт оружия), к которым можно добавить аналитические материалы стокгольмского СИПРИ, в период с 1991 по 1997 год Китай приобрел в России вооружения на 6 млрд. долларов. Среди самых крупных приобретений — 4 дизельные подлодки класса «Варшавянка», ракетный дивизион С-300, 48 истребителей «СУ-27» вместе с лицензией на производство еще двухсот самолетов того же типа, два эсминца класса «Современный», оснащенные сверхзвуковыми противолодочными ракетами «Москит». А летом 1999 года, сразу после югославской войны, было заключено соглашение на общую сумму в 2 млрд. долларов о продаже Китаю шестидесяти суперсовременных истребителей-бомбардировщиков «СУ-30» (Известия. 1999. 9 июня). Весьма крутой вираж, если вспомнить, что в 1996 году Россия продала Индии тридцать «СУ-30», но вежливо отклонила просьбу Пекина продать ему столько же — явно по прямому требованию США.

Визит в Москву китайской военной делегации, с рассказа о котором мы начали наш анализ, имел вполне определенную цель: сделать следующий шаг и объединить российские технологии (которых у Китая еще нет) и китайские капиталы (которых нет у России). Интерес здесь обоюдный и очень живой. Для Китая это единственный путь, кроме самостоятельного (конечно, более короткий и менее дорогой), к созданию полностью конкурентоспособных вооруженных сил. И речь идет не только о сотрудничестве в технической сфере. Почти в одно время с визитом китайских военных в Москву глава российской военной разведки (ГРУ) генерал В. Корабельников прибыл в Пекин для переговоров, проходивших в обстановке максимальной секретности (La Stampa. 1999. 27 августа).

Разумеется, эти факты не следует переоценивать: до «братства» пятидесятых годов, сменившегося громким разрывом между Хрущевым и Мао, еще далеко. В те благополучные времена два коммунистических колосса делились многими секретами, хотя, конечно, не всеми — во всяком случае, не ядерными. Тем не менее не подлежит сомнению, что перед лицом стратегического наступления США воспоминания о тех временах возрождаются в обеих столицах. В Пекине, может быть, с не меньшей охотой, чем в Москве, хотя в последней их извлекают на свет божий с большим шумом. «Стратегическое сотрудничество между Россией, Китаем и Индией будет поднято на качественно новый уровень», — заявил во Владивостоке первый заместитель министра обороны России Николай Михайлов, комментируя статью в «Чайна Дейли», где указывалось, что стратегические взаимоотношения в XXI веке «отвечают интересам народов Китайской Народной Республики и Российской Федерации» (ИТАР-ТАСС. 1999. 14 июня).

Легко заметить разницу в расстановке акцентов и отсутствие у китайцев упоминания об Индии. Отношения Китая и Индии в последнее десятилетие постепенно и неуклонно улучшались, но этот процесс замедлился из-за проведенных Индией в конце 1998 года ядерных испытаний — Китай выступил с их осуждением. В «треугольнике», за который ратует Россия, — о нем говорил и Евгений Примаков, выступая в Дели по случаю продления на 10 лет договора о военном сотрудничестве России и Индии, — есть две «сильные» стороны: те, которые имеют точку схода в Москве. Третья сторона — слабая, если не попросту отсутствующая. По словам же Примакова, «партнерские отношения трех этих крупнейших стран будут способствовать большей стабильности не только в Азии, но и во всем мире» (ИТАР-ТАСС. 1999. 12 июня).