Русская рулетка
Шрифт:
Он кричал, что это заговор, что я должна немедленно приехать и продолжить оформление своего пребывания во Франции "на месте", что мама не может никуда ехать (хоть она и опекун) и что совершенно логично, что ей отказали (уже!) в ОВИРе, так как я, находясь в гостях, не имею права никого приглашать. Отец еще кричал, что я беспокою всех своими глупостями, обо всем была другая "договоренность" и он не понимает наших с Никитой действий... Совершенно спокойным голосом Никита объяснил ему, что Ксения сейчас находится в стадии оформления ПМЖ, в консульстве документы приняты к рассмотрению и что одновременно идет оформление моего француз-ского гражданства. "Было бы глупо и неразумно совершать сейчас поездку в СССР". Более того, сказал Никита, если
Отец не мог себе представить такого поворота событий. Правила игры не менялись, но корректировались уже с нашей стороны.
Это был год, когда, чудесным образом и совершенно необъяснимо почему, работала автоматическая телефонная связь. Можно было избегнуть телефонистки и простым набором кода (как сегодня) соединиться с Ленинградом. Для меня это было настоящим подарком, я могла регулярно разговаривать с Иванушкой и мамой. В один из таких вечеров я позвонила домой и неожиданно услышала голос отца. Я была страшно удивлена, ведь он постоянно проживал в Парголово. Не позвав к телефону Ивана и маму, он сказал: "Мама получила приглашение от Никиты. Но он многого не может понять в нашей обстановке... Зачем тебе сейчас нужен Иван в Париже? Он будет только помехой для вас. Прекратите дергать мальчика, он и так уже лишен отца и матери. Теперь у него буду я! Я заменю ему настоящую семью, займусь его воспитанием, и хватит рвать душу и сердце своей матери. Приезжай обратно, как только уладишь свои дела, может быть, и Никита с тобой решится приехать... Хочу с ним познакомиться поближе, посмотреть ему в глаза".
Это был разговор удава с кроликом. Представить себе, что мой отец насильно отберет у моей мамы Ивана! Вакуум безнадежности и страха парализовал меня. На следующий день мне удалось застать маму дома, и она сказала, что отец неожиданно переехал со всеми чемоданами к нам в квартиру. "Но, ты знаешь, Ксюша, я решила пойти в ОВИР и попробовать оформить приглашение Никиты. Вряд ли они сумеют так сразу отказать". Мне хотелось сказать ей, что отец мой злодей, что он играет в страшные игры, что только по дьявольским наущениям может действовать так, пытка, задуманная ради собственных мистических игр, теперь переносилась непосредственно на мою мать. Но я сказала другое, совершенно сознательно понимая, что нас подслушивают: "Мамочка, хочу тебе сказать главную причину, почему я сейчас не могу приехать. Я беременна и очень плохо себя чувствую. Передай эту новость отцу". Поверила ли она мне в тот момент, не знаю, но я услышала ее радостное восклицание. Мне было стыдно за свое вранье, так лгать нельзя. Но ситуация складывалась крайне напряженная.
Наступил июль. За это время мама все-таки сумела подать документы и теперь ожидала ответа. Видимо, отец поверил, что я жду ребенка, каждый раз я рассказывала ему, как я себя плохо чувствую, как меня тошнит и что я совершенно не могу пользоваться транспортом. Но, в свою очередь, он отвечал мне: "Ты не должна беспокоиться, тебе нужен покой, действительно лучше переждать и никуда не ехать. Иван тем более тебе будет помехой, с маминым приездом пока неясно".
"Нет!
– готова была я кричать в телефон, - мой сын не может быть мне помехой, он необходим мне как воздух!"
* * *
Тяжело заболела мать Никиты, и врачи посоветовали поместить ее в геронтологическую клинику. Мы стали приходить к ней каждый день. Она с трудом ела больничную пищу, я варила дома протертые кисели, готовила паровые котлеты, салаты. Старинное, мрачное здание больницы с арками, переходами было окружено большим каштановым парком. В галереях здоровенные санитары перевозили на колясках больных, немощных и выживших из ума стариков. Почему именно в эту кошмарную обстановку поместил наш домашний врач Нину Алексеевну, до сих пор не понимаю. Ей было 87 лет, у нее возникли серьезные проблемы с сердцем, но она была в совершенно ясном уме, заканчивала писать мемуары, читала газеты, следила постоянно по телевидению за политическими новостями мира, шутила и разговаривала с
медсестрами. Контраст ее с окружающими персонажами Босха был ужасен. К сожалению, Нине Алексеевне не становилось лучше, вскоре она оказалась дома на короткое время, чтобы затем попасть на операционный стол.Никита уезжал работать в Женеву, а перед его отъездом Нине Алексеевне сделали операцию. Все прошло хорошо, и он ехал со спокойной душой, мы с Игорем Александровичем стали по очереди навещать ее в больнице.
Незадолго до этого мы с Никитой сняли квартиру в том же доме, где жили его родители. Оказавшись одна, я принялась за устройство нашего нового жилища. В квартире не было никакой мебели, но зато был холодильник, стол на кухне, два стула и кровать, и еще мы купили старый черно-белый телевизор. Я благодарна ему на всю жизнь - именно он во многом был моим окном в незнакомый мир событий и средством освоения языка. Занятия по оклейке и покраске отвлекали от мрачных мыслей и постоянного ожидания известий.
Телефонный звонок! И я слышу, как сквозь треск и шум пробивается голос мамы. Я села на пол в пустой комнате, телефон поставила рядом.
Мое сердце по привычке сжималось от страха и ожидания плохих новостей. Это состояние стало нормой, каждый разговор с Ленинградом был тяжелым испытанием. Мне приходилось говорить наигранно веселым и спокойным голосом, в основном для посторонних ушей, а потом заливаться слезами.
– Ксюша, дорогая! Ты только не волнуйся, тебе сейчас нельзя волноваться. Меня вызвали открыткой в ОВИР для получения паспорта!
Наконец-то, вот и свершилось, молнией пронеслось в моей голове.
– ...Ты знаешь, я даже деньги заплатила... А потом пришла, и мне отказали выдать паспорт. Не плачь, почему ты плачешь. Ванюша здоров, слышишь, моя дорогая девочка, все уладится.
Слезы лились молчаливым потоком, я старалась подавить рыдания, телефонистки не должны были всего этого слышать. Собрав силы, я как можно спокойнее сказала:
– Мамочка, я сейчас перезвоню Никите в Женеву и расскажу ему о твоем звонке. Я совершенно уверена, что произошло недоразумение, и, видимо, эта накладка исходит от рядового инспектора ОВИРа. Кто-то не разобрался в ситуации и не совсем понимает, к чему это может привести.
– Меня попросили написать объяснение. Почему я еду к тебе вместе с Иваном, что я намереваюсь делать потом? А еще я отдала им "заявление", которое тебе написал В., он ведь не возражает, чтобы Иван поехал. Дата на заявлении свежая... Я написала на имя начальника ОВИРа, что буду сопровождать внука и сразу вернусь назад, теперь надо ждать.
Вечером того же дня Никита из Женевы набрал номер нашей квартиры в Ленинграде.
Подошел к телефону отец. Никита подробно рассказал об операции Нины Алексеевны, о моем состоянии, и уже в конце разговора сказал:
– Мы рады, что наконец Ивану разрешили приехать навестить нас, вероятно, с паспортом - это недоразумение. Оно скоро разрешится. А если нет, то, может быть, мне стоит подключить своих друзей... У меня есть возможность проконсультироваться в самых высоких инстанциях, с юристами - специалистами по международному праву.
– Ну что вы, Никита! Я уверен, что это какое-то недоразумение, вскоре все выяснится. Не беспокойте напрасно своих друзей, не нужно поднимать шума.
Именно этот разговор стал поворотным. Мама позвонила через сутки, и я услышала ее радостный голос: "Ксюшенька, мне выдали сегодня паспорт. Мы скоро увидимся. Теперь я пойду выправлять визы и заказывать билеты. На все, наверное, нужно положить недели три".
Мама ликовала, но вдруг я услышала голос отца, сдержанный, сухой: "Ну как? Ты довольна?! Теперь можешь немного передохнуть от переживаний. Позванивай, от тебя это дешевле, а то у меня совсем плохо с деньгами, ты, небось, не бедствуешь..."
Мы с Никитой ликовали! Это была победа!
* * *
В одиночестве надсадном приходили тени в ночь,
Далеко в пространстве света все, что было близко мне,
Люди-миражи от детства, растворилось всё во сне.
Не вернуть всех разговоров, не позвать на помощь друга...