Русь залесская
Шрифт:
– А была б сила?
– прищурившись, спросил Калита.
– Сказал, в согласии хочу жить с тобой. Довольно, полили землю кровью.
– То верно, оба мы одной земли дети. А что кровь пролили христианскую, в том браг твой повинен. Гордыня его обуяла. Ан нет, не Твери, Москве самим Богом суждено над городами русскими стоять. Приходит час, когда сгинет проклятое: «Те знати своя отчина, а мне знати своя отчина».
– Голос Ивана звучал сурово.
– Ныне я те говорю, меньшому своему брату. Кто будет мне, брату твоему старейшему, друг, то и те друг, а кто будет мне недруг, и те недруг. А те, брату моему молодшему, без меня
Сцепив зубы, Константин согласно кивал, на лице проступил румянец. А Калита продолжал:
– А в Орде чтоб нам с тобой друг другу козни не строить. И ехать те в Орду после меня…
В полдень, оставив на том берегу князя Константина с дружиной, московляне переправились через Итиль, а тверичи, как и велел великий князь Иван Данилович, переправились через реку на другие сутки…
Немало минуло месяцев, как привезли Василиску в большой шумный город. Назывался тот город Сарай. Дома Василиска слышала о нём от отца. Говорил он, что протекает через Сарай-город река, и вода в ней - то не вода, а слёзы невольников. И текут те слёзы в большое море, и от них вода в этом море солонее солёной.
Есть там теперь и Василискины слёзы. Ведёт она счёт дням по-своему. Как наступит утро, так отрывает Василиска от ковра, что лежит на полу, шерстяную нитку и кладёт в угол. Сколько их там уже лежит, если б только она умела считать…
Уже живёт Василиска в неволе осень и зиму, вот и весна пришла, заглянула ласковым солнцем в Василискину камору.
Василиска поднялась с пола, подошла к узкому оконцу, припала к прохладной решётке. А за окном люди. Прогарцевал на тонконогом скакуне татарин, прошла молодая татарка. На голове у неё кувшин с водой. Она в ярких шароварах и коротком широком платье. На Василиске тоже такие же шаровары. Вот идёт босиком русский раб. Он несёт на плече корзину с живой рыбой. Рыба серебрится чешуёй и блестит на солнце.
И снова, в который раз, вспомнила Василиска тот день, когда увозили её из родной деревни. На всю жизнь запомнила она, как подошёл к ней одноглазый баскак, крючковатыми пальцами ухватил за подбородок, заглянул в лицо. Василиска рванулась, но два ордынца крепко держали её за руки. Сагир-хан довольно прищёлкнул языком, что-то сказал. Василиску связали, бросили в арбу…
А потом скрипели колеса, щёлкал кнутом ордынец-погонщик, переговаривались всадники. Иногда к арбе подъезжал баскак, и тогда Василиске развязывали руки, давали поесть, подносили к её потрескавшимся губам тыкву с водой, и снова скрипели колеса, да высоко над головой виднелось синее, как глаза Василиски, небо.
Далёк путь в Орду. Не одну бессонную ночь провела Василиска, не одну думу передумала. И страшней рабства была ей мысль, что достанется она в жены этому одноглазому баскаку. Закрыла Василиска глаза, и стали чудиться ей то отец, то Любава, а потом показалось, что подошёл к ней Данилка. Ясно видит его Василиска, высокого, плечистого, и на русых волосах кровь запеклась, как в тот день, когда впервые пришёл он к ним в деревню. Смотрит он на Василиску, а ничего не говорит, только лицо печальное. Обидно ей до слез, что молчит Данилка. Очнулась, а слёзы бегут по щекам.
За слезами не услышала, как в камору вошла приставленная к ней для догляда русская старуха рабыня,
положила руку на плечо Василиске. Василиска испуганно оглянулась. Старуха ласково погладила её. На сухом морщинистом лице появилось подобие улыбки.– Не кручинься, милая, всё равно прошлого не воротишь… Смирись.
Василиска с горечью выкрикнула:
– Нет, не смирюсь!
– И, милая, была и я молодой такой да строптивой, а сломили. Доля наша рабская, горькая… - И старуха, пригорюнившись, вышла.
В ту ночь дом огласился воплем и плачем. Василиска проснулась. От испуга её била дрожь. Мелькнула мысль: «Что-то стряслось?»
Выли и причитали женщины; доносились отрывистые голоса мужчин.
На пороге каморы появилась старуха. Василиска бросилась к ней. Старуха прошамкала:
– Хозяина убили, Сагир-хана. Что теперь будет с тобой? Продадут тебя… И кому-то ты достанешься?
Василиска отшатнулась, прижалась к стене. Медленно опустилась на ковёр, обхватила руками колени, задумалась.
– Отец, отец, - шепчет Василиска, - где-то ты? Никому уже не вызволить меня. Знать, судьба моя такая…
И встали перед ней, как наяву, отчий дом и отец, берёзы, что росли у села. Тихо, чтобы не слышал никто, она запела сквозь слёзы:
Берёза моя, берёзонька
Берёза моя белая.
Берёза моя кудрявая…
И была в её песне тоска и печаль по родине, безнадёжно загубленной воле.
Отроду не видел Данилка, как торгуют людьми. Слышал, но не видел. А вот в Сарае довелось посмотреть.
На невольничий рынок Данилка отправился вместе с дворским. Велел Иван Данилович купить для Московского княжества мастеровых людей из русских. Посылая, дал наказ строгий, на тех, кто ремеслом не владеет, денег не тратить. И как бы жалко ни было, глядючи, как страдают в рабстве русские люди, жалости той не поддаваться да баб с девками и малыми ребятишками не покупать.
Дворский идёт впереди, Данилка за ним. Вот и невольничий рынок. Раскинулся он между городом и Ахтубой у самой пристани. С утра до ночи, многоязыкий, многоплеменный, звенит кандалами.
Глянул Данилка, и сердце облилось кровью. Куда ни доставали глаза, везде одно и то же: стоят и сидят скованные цепями рабы из Руси и Украины, из Хорезма и Кавказа и многих других незнакомых Данилке земель.
Понуро стоят они, ждут своего часа. А солнце жжёт их, и нигде ни деревца, ни кустика…
«Может, и мать и Василиску на этом рынке продавали, - с болью думал Данилка.
– Где-то вы сейчас, какие страдания терпите? Да и живы ли?»
Печальные мысли долго не покидали Данилку.
Миновали одного хозяина. Продаёт он женщину с мальчишкой. По всему видать, сын её. Мальчишку какой-то черномордый в чалме покупает, а женщина воет, не по-русски приговаривает, за мальчишку ухватилась, не отпускает от себя.
У Данилки слеза на глаза набежала. Смахнул украдкой, покосился на дворского: заметил ли? А тот сам трёт глаза, приговаривает:
– И ветра будто нет, а песок глаза запорошил…
А вокруг, как в водовороте, всё так и кружится. Те, кто торгует, на все лады и голоса зазывают к себе покупателей.