Чтение онлайн

— Итак, это уже дело решенное.

Репнин выслушал все, растерянный и взволнованный. До сих пор, как только заходил разговор об отъезде, она начинала плакать. А сейчас даже не прослезилась. Лежа в постели, она говорила и о своем отъезде и об их расставании спокойно, и, как ему показалось, даже с каким-то вызовом. Она была очень красива, и глаза ее блестели, а их зеленый цвет, цвет смарагда, приобрел аметистовый оттенок. Уже поздно, сказала она, и ему тоже пора ложиться. Еще раз ушла в ванную, но сразу же возвратилась. Звала его к себе взглядом, потом протянула руку.

Тогда Репнин сказал, что и у него есть ответная просьба. Он просит ее до отъезда не садиться за швейную

машинку. Он не может больше смотреть на это. Стук машинки доводит его до безумия. После ее отъезда, он, конечно, устроится на какую-нибудь работу, а до осени, полагает, ему хватит того, что есть. Ему тоже хочется, чтобы они прожили эти два оставшиеся им в Лондоне месяца так, будто снова оказались в Париже.

А потом? Будь что будет. Che sera sera.

Тогда она смеется, весело, и говорит, что уверена — тетка, Мария Петровна, их спасительница. Он вслед за ней приедет в Америку. Там они начнут новую, лучшую жизнь. В своих письмах, которые он не удостаивает даже взгляда, тетка Мария Петровна пишет, что добьется, обязательно добьется разрешения и для него, и что в Америке Репнину конечно же не придется торчать целые дни в подвале. Для них начнется новая жизнь. Ее знакомые, князья Мдивани, женившиеся на американках, помнят Репнина.

Когда она нынче увидела, призналась ему Надя, как он поднимается из подвала, у нее перехватило дыхание. Стоя на противоположной стороне улицы, она видела его осунувшееся лицо, и ей показалось, будто голова его отделилась от туловища и плывет к ней по воздуху. Может быть, во всем виновата она. Не будь ее, ему было бы легче. А сейчас она чувствует, их спасение только в тетке.

Она прекрасно знает, прибавила улыбаясь, что в Керчи тетка была влюблена не в Барлова, а в него.

Потом Надя умолкла полуобнаженная, в черном шелке, которого он прежде на ней не видел. Было ясно, что жена его ждет. Репнин смущенно стоял, глядя, как, собираясь лечь, она встала на колени и сбросила свои греческие сандалии, в которых ее ноги выглядели такими красивыми. Она улыбалась и краснела.

Закрыв глаза, она говорила, что отныне и навсегда во всем с ним согласна. Он прав. Даже если речь идет о самоубийстве. Следует поставить точку, когда больше нет смысла жить. Когда мы сами это решим, а не болезни и старость решат за нас. Ждать — глупо и отвратительно. Мы не кошки. Не больные кошки.

Пока он укладывался, Надя еще раз, раскрасневшись, сбегала в ванную.

Репнин никогда не обсуждал с женой интимные стороны брака. Но сейчас этому петербургскому юнкеру, человеку искушенному и вроде бы весьма опытному любовнику, было неведомо, даже после стольких лет супружеской жизни, в чем причина этих ее частых отлучек в ванную комнату. Неведомо было то, что от него она скрывала.

А романтическая и стыдливая русская женщина хотела скрыть от мужа, хотела утаить до своего отъезда, до их расставания, что уже месяц, как она — в так называемом «положении».

На следующий день, в последний день февраля, Репнин действительно решил бросить лондонский книжный магазин. Там не только не думали переводить его во французский отдел, но еще из носильщика, работающего в первую половину дня, превратили в носильщика на весь день. И все это за половинную плату.

Он убедился и в справедливости слов мистера Стро, который предупреждал его, что легче попасть в рай, чем войти с чемоданом в автобус во время дождя — а когда в Лондоне его нет?

В тот самый день Репнин сказал мистеру Стоуну, что работу пяти коллекторов, сбор книг и передачу их в приемный пункт на углу улицы легче и быстрее мог бы выполнять один человек, если его посадить

рядом с водителем «комби», на котором все эти книги перевозят в магазин. Этот человек, разъезжая по адресам, поднимался бы на третьи и четвертые этажи и сносил бы с этих третьих и четвертых этажей книги прямо в машину. А затем, покончив с одним делом, снова садился бы рядом с шофером и ехал дальше.

Однако после этого разговора с мистером Стоуном у него опять произошла стычка в коллекторской.

Неизвестно, каким образом мистер Стро и другие коллекторы узнали о предложении Репнина, но когда он вошел в комнату, намереваясь выпить чаю, все на него набросились. Разве что не вытолкали его вон, за дверь.

Мистер Стро кричал, чтобы Репнин убирался ко всем чертям (он сказал: to hell), к тому же назвал его предателем (blackguard). По-видимому, кричали они, он мечтает остаться здесь единственным коллектором и просто-напросто заграбастать себе их куски хлеба?

Весь дрожа от ярости, Репнин пытался урезонить товарищей и успокоить, а потом повернулся и вышел из коллекторской. Мистеру Блюму в тот вечер он заявил, что больше сюда не придет. С него хватит.

Однако Наде вечером ничего об этом не рассказал.

Через три дня Репнин получил письмо от мистера Стоуна с жалованьем за последнюю неделю и с извещением об увольнении, поскольку, говорилось в письме, он сам хлопнул дверью.

Затем с биржи труда из Мелибоуна ему сообщили, что снимают его с учета как неплательщика страховых взносов и как человека, своевольно покинувшего рабочее место. Теперь он может обращаться к ним за помощью лишь в том случае, если будет официально причислен к разряду нищих, которые находятся на содержании всего общества.

Когда в тот вечер Надя возвратилась от графини, оставив ей сотню своих последних эскимосов, Репнин просто извинился, что не успел к ее приходу приготовить ужин.

Сказал, что окончательно расстался со своей работой. В книжный магазин он больше не вернется.

Молча, совсем спокойно он стал готовить чай. Молчала и Надя. Она сидела на кровати и не сводила с него глаз. Вероятно, желая его утешить, сказала, что рада и что теперь, до самого ее отъезда из Лондона они смогут все время быть вместе.

Репнин по-прежнему молчал. Он двигался, словно некий механизм, состоящий из колесиков и приводных ремней. Черные глаза его горели, и огромные белки были воспалены. Заметил лишь, что ей было бы лучше, если бы он вообще не существовал.

Вероятно, пытаясь скрыть от жены свое отчаянье, которое на этот раз охватило его с большей, чем когда-либо прежде, силой, он, иронически улыбаясь, начал тихо, по-русски читать любимые стихи Гумилева:

Я вежлив с жизнью современною,

Но между нами есть преграда…

РАССТАВАНИЕ

Март и апрель (Avril la grace) пролетели в тот год для русской эмигрантской пары в Лондоне очень быстро — с расцветающими аллеями и каштанами в парках, с белыми лебедями на прудах, со всеми прелестями ранней весны. Но словно призрак маячил перед этими двумя людьми май. Они страшились грядущей разлуки, после двадцати шести лет совместной жизни. И хотя, во всяком случае им так казалось, их разлука должна была продлиться всего несколько месяцев, сердце холодело при мысли о ней. Последние четыре дня перед отъездом жены Репнин жил словно в тумане. Совсем лишился сна. Ночью лежал, притворяясь, что спит.