Родные гнездовья
Шрифт:
«...Поправляйтесь, дорогой Вы наш Андрей Владимирович, — писал из Усть-Цильмы казначей Нечаев. — О семье не беспокойтесь: дети здоровы и бодры, с ними Наталья Викентьевна. Деньги пока есть... Жаль смотреть на Соловьева: мужик он умный и все понимает. Он говорит, что его не пугает безденежье, его пугает ваша болезнь, крушение вашей идеи, коль таковое случится. Только не сдавайтесь! Народ с Вами, ибо чиновники ему, кроме разора, ничего не принесут...»
«Глубокоуважаемый Андрей Владимирович. Как ваше здоровье? Как подвигается лечение? Вы очень нам дороги, и сотрудничаем мы с Вами не ради денег, а ради глубокой веры в правоту нашего дела. Пишите сами, наказывайте через других: все, что Вам нужно, мы сделаем.
Н. Прыгин, С. Калмыков, И. Тепляков, М. Боев».
«Андрей
Группа товарищей».
Конкретных подписей не было, но Андрей знал, что эта дорогая весточка, переданная по цепочке, была от Георгия Шкапина и его товарищей...
Писем было много: писал из Баку Мжачих, слал большое письмо Эрлихман... было письмо даже от цилемского сельского старосты. Ефимко Мишкин писал: «...ты ужо не спокидай нас. Сход высылат тебе деньги на молокогоны и луговы семена...»
Когда, предупрежденные сестрой милосердия, гости собирались уже уходить, Михаил Шпарберг тревожно и вопросительно глянул на Платона Борисовича, но тот, поймав его взгляд, отрицательно качнул головой. Не решились они сообщить Андрею, что Михаил с матерью только что возвратились из Харькова с похорон Михаила Ивановича Журавского.
Андрей, почувствовав заминку, истолковал ее по-своему и чуть тронул за рукав брата. Тот понял, вышел со всеми за калитку, но тут же спохватился, что не передал Андрею адрес Григорьева, уехавшего продолжать образование в Германию, и вернулся в сквер.
— С Верой что-нибудь? — быстро спросил Андрей.
— Откуда ты взял? Ничего с ней не стряслось — жива, работает... — Шпарберг, не ожидавший такого вопроса, мялся, нервничал.
— Кем?
— Счетоводом на моем участке строительства железной дороги Омск — Тюмень.
— Что она к детям-то не едет? Одни на Печоре... Сироты при живых родителях. Мать ведь она им... — не стесняясь брата, высказал наболевшее Андрей.
— Брось, Андрей, бередить рану — воспитаешь не хуже, чем с такой матерью. Я побежал. Поправляйся! — Михаил сделал шаг, но раздумал, повернулся к Андрею и сказал: — Умер дядя Миша.
Из больницы Андрей вышел осенью, но был еще очень слаб. Граф Игнатьев сдержал свое слово: жалованье старшего специалиста главного управления за Журавским сохранялось на весь 1910 год. Потребовав от Артемия Степановича Соловьева полугодовой отчет и смету на второе полугодие, Журавский выслал ему точно испрашиваемую сумму — две тысячи сто тридцать пять рублей. Пятьсот рублей выслал он казначею Нечаеву на оплату расходов по содержанию троих детей и тещи. О Вере Арсений Федорович писал: «...неизвестно где и неизвестно с кем, но чем дальше, тем лучше».
Шокальский, Риппас и старые верные друзья собрали меж собой пятьсот рублей и почти принудительно отправили Андрея за границу на курорт. В Главном управлении земледелия Журавский добился отношения в таможню на право провоза сорока килограммов документов по обследованию Печорского края, с тем чтобы на досуге обобщить их и представить в ученый комитет. Журавского официально предупредили, что ждут его выздоровевшим на должность заведующего Печорской сельскохозяйственной опытной станции.
Перед отъездом за границу Семенов-Тян-Шанский вручил Андрею Журавскому диплом об избрании его действительным членом Русского географического общества. В дипломе указывалось: «Избран единогласно за большое географическое открытие и выдающиеся биогеографические исследования на территории Европейского Русского Севера». Здесь же, по договоренности с руководителями Географического общества, академик Котельников вручил Андрею Журавскому диплом действительного члена Русского вольно-экономического общества, признав за ним большие заслуги в области изучения экономики Печорского края.
Такого признания научных заслуг удостаивались не все даже маститые академики.
На церемонии
вручения дипломов Журавскому патриарх отечественной географической науки Семенов-Тян-Шанский сказал: «Андрей Журавский дарит русскому народу целый Печорский край — вот что безоговорочно признали действительные члены общества. Наука не признает чинов и рангов, она признает открытия. Лично от себя скажу одно: Печорский край все увидят таким, каким Андрей Журавский видит его сегодня, но для этого нужны еще полвека, а то и век. Лечитесь, крепните — вы обязательно вернетесь в свой край победителем».Семенов-Тян-Шанский не обманул: когда к концу 1910 года Андрей, бодрый и окрепший, вернулся с курорта в Петербург, Платон Борисович встретил его радостной вестью.
— С первого января тысяча девятьсот одиннадцатого года в Усть-Цильме открывается Сельскохозяйственная опытная станция. Шуму было много, но заведующим ты утвержден единогласно. Рад, рад я, Андрей, за тебя, за твои научные успехи, — растроганно обнимал заметно состарившийся ученый своего молодого друга.
— Спасибо вам всем, Платон Борисович. Спасибо от меня и печорцев.А сейчас я, пожалуй, направлюсь не к вам, а в управление: с открытием станции предстоит куча дел в Питере, а дома ждут дети и опять-таки самые неотложные дела. Главное — успеть бы заготовить по зимней дороге лес на постройки…
Печорская сельскохозяйственная опытная станция открывалась не на пустом месте, однако работы сразу навалилось столько, что на сон более трех-четырех часов выкроить было невозможно. Нужны были проекты и сметы, оборудование, литература — все то, чего в Усть-Цильме не было и в помине. Нужны были научные сотрудники.
— Андрей, не забудь: семнадцатого января заседание общества. Будем слушать Русанова, — напомнил Риппас, помогавший Журавскому в хлопотах по оснащению станции.
— Седов будет?
— Как ему не быть: вопрос о Северном морском пути! Будут Брейтфус и Варнек, они спрашивали о тебе. Юлий Михайлович хочет ознакомить тебя с работой Александра Черных по Алашанскому хребту.
— Это тот Черных, что в девятьсот втором и девятьсот четвертом годах исследовал Ижму и Цильму?
— Он.
— Интересно. Буду, Платон Борисович, обязательно буду.
Владимир Русанов уже четвертый год подряд приезжал из Франции на Новую Землю и вел там геологические изыскания. Но его сокровенной мечтой, как и прежде, было открытие морского пути в Сибирь. На заседании Географического общества он делал доклад о прокладке пути к берегам Сибири не через проливы Карские Ворота и Югорский Шар, как советовали Седов, Брейтфус и Варнек, а мимо северной оконечности Новой Земли. Летом предыдущего года Русанов на парусном судне купца Масленникова «Дмитрий Солунский» первым из русских мореплавателей обошел вокруг Новой Земли и был уверен, что это не самый короткий, но самый безопасный путь, хотя и лежал он в высоких широтах. Успех «Дмитрия Солунского» он объяснял тем, что теплое течение Гольфстрим, ударяясь в западный берег острова и поворачивая на север, относит льды. Этому же, по убеждению Русанова, способствует направление ветров. Это было ново, шло вразрез с многолетними наблюдениями и исследованиями Седова, Варнека и Брейтфуса, а потому доклад Русанова вызвал много возражений, хотя к концу все сошлись на том, что и этот вариант Северного морского пути отбрасывать никак нельзя, ибо путь крайне нужен России.
Когда после заседания вышли из малого зала и спускались по широкой парадной лестнице только что выстроенного особняка Русского географического общества, Русанов, взяв Андрея под локоть, шутливо спросил:
— Все еще посерживаетесь, Андрей Владимирович?
— Люди мелкого ума чувствительны к мелким обидам, — рассмеялся Журавский, вспомнив про «графа Литке».
— Верно: у мелких дел — мелкие страстишки. А мы? Георгий Яковлевич собирается покорить Арктику, вы — Печорский край, мне же нет покоя без Великого Северного морского пути. Тут не до обид. Георгий Яковлевич ткнул меня носом в мели Крестовой губы, где я, не имея точных приборов, пометил глубины... Это был первый урок, за который я вечно благодарен, — Север слишком серьезен, чтобы по нему расхаживать с неточными картами. — Русанов стал откровенен.