Родился. Мыслил. Умер
Шрифт:
И тут оказалось, что я сижу на золотых яйцах, извиняюсь за каламбур. В деканате были поражены, что я до сих пор не знала о том, что наш любимый молодой лектор по истории философии - Николай Николаевич Светлов, сын того самого Николая Николаевича Светлова, академика, лауреата всех премий, и так далее, и тому подобное, что он не женат и живет с родителями в пятикомнатной квартире в одном доме с семьей Хрущева, который тоже не брезговал там пропиской, хотя и жил в основном по дачам да по санаториям. А я, дура, все по барам да по диссидентским подвалам ошивалась, не зная, где находятся нужные хлебные места. Сначала я узнала адрес нашего преподавателя и пошла туда на разведку. Дом оказался почти на Арбате, такой солидный, внушительный, с внутренними двориками. Все очень демократично, даже охраны в подъездах не было, только домофоны, что по тем временам было почти элитно. Я зашла с кем-то пропустившим меня вперед в подъезд, было чисто, красиво, мочой и пивом не пахло, дамочки в мехах, собачки на поводках не лают, домработницы с авоськами улыбаются незнакомке, дети в отутюженных пионерских галстуках, живая картинка из цикла “никто никому не грубит”. Я бы мечтала родиться и прожить всю жизнь здесь.
Девицы на курсе все были малолетками после школы, впрочем, как и я, только они совсем жизни не знали, таскали с собой на занятия свои плюшевые игрушки. Однако хищнический инстинкт подсказывал даже им, что неженатый молодой преподаватель когда-нибудь должен будет жениться. Это была настоящая борьба, одно только хождение на лекции в амфитеатр поточной аудитории без нижнего белья под мини-юбками чего стоило! Зато мы все убедились в его нормальности по выступившей краске на лице и напряжению члена, которые он не смог скрыть. С другой стороны, он сам же нас толкнул на такой шаг, потому что, помимо там всяких силлогизмов, монад, гносеологий и тому подобных заумностей, рассказывал на лекциях всякие грязные сплетни о том, кто из философов с кем спал и кого за это кастрировали. Так что сексуальные провокации были с обеих сторон.
У меня была масса преимуществ перед соперницами. Помимо уже приобретенного жизненного опыта и разбитых любовных иллюзий, я могла с ним общаться в деканате якобы по делу. Он всегда очень внимательно и вежливо выслушивал собеседника, но мне казалось, что у него чего-то не так: смотрел, как смотрят полностью или частично слепые люди - очень ясно, открыто, однако не видя перед собой ничего. В деканате же я узнала, что он летит на научную конференцию в Ленинград, то есть не будет какое-то время окружен стайкой мелких пираний из числа моих соперниц на курсе. Надо было действовать. Я узнала, каким он летит рейсом, необходимо было купить билет и подумать о проживании трех дней в чужом городе, но не хватало восьмидесяти рублей - практически моей месячной зарплаты. Я вспомнила о телефоне, который мне всучил в баре один “папик”, предлагавший переспать с ним за деньги. После бессонной ночи раздумий и прощания с последними угрызениями совести я ему позвонила.
Было шесть часов утра, спросонья он ничего не понял, но предложил встретиться в кафе возле своего дома у метро “Аэропорт”, чтобы еще раз услышать, чего мне надо и кто я такая есть. В девять часов я была в кафе и уже выпила три чашки кофе, как вошел мой “папик”, который растерянно вращал головой по сторонам, явно не узнавая меня. “Эй, я здесь”, - помахала я ему. “На всякий случай меня зовут Михаил Александрович, если в следующий раз надо будет ко мне обратиться”, - поправил он меня и присел за столик.
– Что у вас произошло, откуда я вас знаю, и о чем вы сегодня мне говорили посреди ночи?
– Совсем не посреди ночи, а с утра. Шесть часов - самое здоровое время для просыпания, вместе с природой, так сказать, - оборонялась я.
– В общем, я согласна. Восемьдесят рублей сейчас, и вечером я ваша. Или я ваша прямо сейчас, но деньги вперед, а то обманете.
– А стулья когда?
– невпопад ответил он.
– Девушка, вы либо сумасшедшая, либо подставное лицо из детской комнаты милиции, на которую ловят извращенцев. С чего вы взяли, что я собираюсь с вами спать, тем более, что по вашей вине я уже с шести утра не сплю, да еще за такую странную сумму? Почему не за пятьдесят рублей или сто, я бы вам больше трешки, может, и вообще бы не дал, и то только для того, чтобы отстала и спать не мешала. Что это за бред в шесть утра? Вам нечем платить за кофе, я заплачу.
– Мне нужен билет в Ленинград и обратно на научную конференцию, посвященную юбилею выхода основного труда Канта, - гордо ответила я.
Дядька чуть со стула не свалился:
– Девушка хочет заработать сексом деньги, чтобы ехать на юбилей Канта, не занимавшегося сексом даже бесплатно. Оригинально! Вы в психушке не лечились? Чего дрожите? Значит, лечились. В следующий раз меня топориком по голове из-за идей Ницше порубите, знакомый сюжетец! Берите восемьдесят рублей, пока не раздумал, но после юбилея - не сочтите за труд, навестите пожилого одинокого литератора в его холостяцкой берлоге, надо будет с вами поподробнее побалакать. Занятный кадр подрастает!
Он отсчитал ровно восемьдесят рублей и удалился.
Я побежала через дорогу в кассы “Аэровокзала”, купила по студенческой скидке льготный билет и помчалась в аэропорт. В те славные времена пассажиров сажали не согласно купленным местам, а как попало. Рядом с моим объектом уже кто-то сидел, я сунула бортпроводнице пять рублей, и этого кого-то пересадили в другое место. Я радостно плюхнулась на коррумпированное кресло и сделала удивленное лицо: “Николай Николаевич! А вы что - тоже летите на конференцию?” Он уставился на меня, соображая, кто я такая, и просто ответил: “Да, тоже лечу”. Я всю дорогу что-то плела ему про театр, про фестиваль молодых талантов, про дружбу с подпольными философами, а под конец ляпнула фразу, услышанную как-то в котельной и имевшую там большой успех: “А вы Шестова читали? Ну, и как?” - “Да, читал, - с удивлением ответил он, поскольку в то время такого рода философы все еще были под советским запретом и их труды не печатали, можно было достать или в спецхране библиотек, или у коллекционеров старинных изданий. Бердяев, Шестов, Флоренский и Франк распространялись в самиздате с не меньшим успехом, что и Солженицын.
– Но я больше специалист по западной философии, еще точнее - немецкой классической и современной, а в последнее время после защиты своей диссертации по Хайдеггеру меня вообще неожиданно на структурализм потянуло, как беременную на солененькое, такой, знаете, кульбит своим мозгам устроил. И ведь понимаю, что это просто какой-то гормональный выверт, но ничего с собой поделать не могу, так и до деконструктивизма докатиться недолго. Искания же наших философов начала века связаны больше с
Я сильно смутилась, не зная, что и ответить на Иегуду: в котельной ни о чем таком не говорили, и перешла к тому, что знала достоверно: начала шпарить наизусть “Евгения Онегина”.
На этом короткий перелет Москва-Ленинград закончился, мы поехали устраиваться в аспирантское общежитие университета, где ему предоставили комнату, в которой мы оба и остались. Странно! Он оказался и не “голубой”, и не импотент, и не девственник - нормальный, здоровый мужик без извращений и разнообразий в сексе. Он меня даже не спросил, почему я осталась, зачем приехала на конференцию, воспринимал все так, как будто это и должно было быть. Я долго думала, что буду ему врать - сказать, что он у меня первый - глупо, хотя, по-моему, он бы даже и поверил, что второй - уже более правдоподобно, может, сказать, что третий? Но он даже этого не спросил. Тогда я осмелела и задала ему вопрос, сколько у него было женщин. “Я никогда о женщинах с точки зрения количества не думал. Не совру, если уточню, что на каждый мой отдельный случай близких отношений это была только одна женщина, никогда не пробовал „менаж-а-труа“, не довелось”, - вот и весь ответ.
На конференцию мы ходили вместе, я слушала его доклад и громко аплодировала, подпрыгивая на месте, чтобы он заметил. Домой в Москву мы возвращались, естественно, вдвоем, и он опять не удивился, что я заявилась к ним в квартиру, а через какое-то время вообще переехала к ним жить. Квартира была действительно огромная, меня в ней обнаружили не сразу. Столкнувшись перед ванной с его мамой, мне пришлось поздороваться. “А вы к Степе пришли?” - вежливо спросила моя будущая свекровь. “Нет, не к Степе, а к Николаю Николаевичу”, - ответила я. Маменька помрачнела, посмотрела на мой халат и, схватив меня за рукав, потащила через гостиную и коридор, потом через кабинет и еще через один коридор в свою спальню, где, представив меня перед очи собирающегося на работу мужа, спросила: “Это кто? И что она здесь делает?” Муж, Николай Николаевич Светлов, надел очки, застегнул запонки, поправил галстук и сказал: “Я ее впервые вижу. Либо это наша новая домработница, либо она Степкина подружка, либо нас пришли грабить”. Тут я с перепугу заорала благим матом на весь дом, прибежали Степан, которого я до этого знала в качестве Николая Николаевича, и прислуга. Теперь кричали все, слава Богу, не успели в милицию позвонить. Я оказалась опять в психушке, правда, уже семейно-академического образца. Разве я могла подумать, что человек, с которым я начала жить, а до этого почти два года вместе работала, носит совсем другое имя! Шпионские страсти, да и только! Зато все сразу выяснилось, все успокоились, замолчали, разошлись по своим углам, и никому не было дела до того, что в доме появился новый человек. Никто меня ни о чем не спрашивал, долгое время вообще не могли запомнить, как меня зовут, ключа от квартиры и подъезда у меня не было, к обеду не звали, я вроде бы жила там в виде домашнего привидения.
Да, забыла рассказать. До того, как я окончательно переселилась в дом к Степе, еще пару недель пришлось отрабатывать взятые авансом восемьдесят рублей, как я подсчитала, примерно по трешке за ночь, как и обещал мне известный литератор. Честность меня погубит! А ведь я могла и не отдавать ничего и уж тем более в постель не ложиться, но “долг платежом красен” - по-моему, это из “Капитанской дочки” Пушкина, или там было про “честь смолоду”? Надо проверить. Литератор был от меня без ума, но он был долго и безнадежно женат на какой-то мощной старухе из Литературного фонда и не хотел лишаться благ, а супружница закрывала глаза на маленькие шалости и предпочитала жить на даче в Переделкине, что было и престижно, и для здоровья полезно. Значит, что получается? За эти жалкие восемьдесят рублей я его пару недель сексуально обслуживала, рассказала ему услышанный на конференции афоризм, который он потом выдавал за свой: “Кант - женщина-философ” (“кант” - в переводе с английского означает женский половой орган, перевел мне профессиональную шутку Николай Николаевич), потом я сдуру поделилась с ним своими соображениями о “Евгении Онегине”, которые он также выдал за свои и даже опубликовал в разделе “Литературная критика” одного из “толстых” журналов. И вот спрашивается: кто кого поимел? Ладно, я на него не в обиде, в то время, когда мне нужна была помощь, он сделал все правильно.
Примерно через год после этого приключения я прочла его новую повесть “Прощание с женщиной-философом”, в которой он так живописал наш “роман”, что со мной случилась истерика от хохота, какой же фантазией надо было обладать, чтобы такую лапшу на уши читателей навесить:
“Говорят, что мужчины и женщины - с разных планет, но эта женщина сама была своей планетой, полностью самодостаточной - умной, образованной, красивой и ироничной, холодной, как абсолютный нуль, и страстной, как дикая кошка. То, что я начал открывать для себя после пятидесяти - Монтень, Паскаль, Вольтер да Руссо, - все это уже было переварено в твоей маленькой головке. А рассуждения о работах Канта, которые я даже и не читал, поскольку спотыкался уже на первых предложениях! Она же была со стариком Кантом на „ты“, и ее категорический императив напрямую общался со звездным небом. Две недели необыкновенного счастья, когда я ласкал твое неземное тело, наслаждаясь идеальной чистотой линий и изгибов, я фантазировал, как смогу своим языком достать до твоего императива и вместе с тобой увидеть небо в алмазах. Твои раскосые глаза не давали мне забыть, что ваше ханство имело нас - древлян и мокш - почти триста лет, я бы и сам приполз к твоему шатру с данью: „Хочешь иметь меня еще триста лет? Или миллион световых лет? Я сдался“. Между нами была пропасть, как между разными цивилизациями. Чем я мог заполнить ее, моя звезда?”