Рекламный ролик
Шрифт:
Конечно, легко напустить сыну тумана о правде фотоискусства, якобы не всегда совпадающей со столь сложной правдой жизни, а еще слаще впасть в амбицию. Дескать, за какие снимки платили, те и делал, и денежки на тебя тратил, родненький! Но если даже родному сыну говорить одно, а думать совсем другое, тогда…
Занятый мыслями о сыне, я не сразу распознал в еловой гриве на нестерпимо ярком голубом фоне начало хребта Мускаль. Еще минут десять ходьбы — и мы целиком увидали взметенный над тайгой оснеженный гребень.
На хребте отдельно искрилась каждая елочка, отдельным кораллом просматривался
На склонах Мускаля снег стал особенно глубок. Мне, дотоле тропившему лыжню, пришлось теперь плестись вслед за Михайловичем. Я заметил в прогале между елями обширную поляну и было свернул вправо — скорехонько обогнуть ее и снова оказаться впереди егеря, но тут Топаз глухо зарычал. Утопая в снегу, он прыжками понесся к пню на поляне, который искрился снежным грибом.
Как потом рассказал егерь, слабинка рыси — любопытство, и коль лес глухой, нетронутый, с бесконечными одинаковыми елями, то рысь обязательно исследует нарушающие однообразие пень, буреломину или стог сена…
Топаз крутился вокруг пня, но близко к нему не подскакивал…
— Горяч-горяч, а в капкан нос не сунет, — с теплым чувством сказал егерь. Александр Михайлович понимал, что любой привычный ему пустяк сейчас интересует меня, и ненавязчиво подсказывал, как беречь силы при долгой ходьбе по тайге, как уберечься от обморожения.
Он осторожно разгреб топором снег возле капкана и указал пальцем на светлый полированный коготь, стиснутый железными губами капкана.
— Снега лишка подвалило. Лапа не провалилась как следует, он ее и щекотнул за коготь. Видеть сам не видывал, но читал: бывает, и лапу отгрызает…
Меня охватил не то чтобы страх встречи со зверем, а жутковатое чувство: ждать с раздробленной лапой, пока «избавитель» однажды под вечер не приставит ствол ко лбу — все четыре перегрызешь…
— Жинка иногда взбунтуется — посиди дома! Воскресенье откукую с нею — и то муторно в четырех стенах… — сказал егерь, безошибочно угадав мое состояние.
Он долго и молча смотрел на меня, словно ожидая, что вразумительного я ему отвечу. Я старательно потер ладонями лицо, стаивая иней с ресниц и бровей…
Егерь неожиданно зло прикрикнул на взбудораженного пса. Топаз заскулил от незаслуженной обиды, выбрался на лыжню за моей спиной, и до самой Дегтярки меня сопровождало его горячее дыхание. Причем, стоило ускорить шаг, чтобы настичь Михайловича, как пес начинал предупредительно рычать. Я заметил: егерь не терпит молчащего ходока за своей спиной. Он или пропускал меня вперед — тропить лыжню, и тогда сам тяжело молчал за моей спиной, либо же, вроде как от скуки, постоянно переговаривался со мной, если я отставал.
Дегтярка оказалась заброшенной деревней. Собственно, следовало догадаться еще раньше — по названию: жители занимались когда-то перегонкой дегтя. Под сугробами угадывалось русло ручья. Вдоль него сиротело несколько срубов без окон и крыш. На одном торчали целые стропила. Вот, должно быть, счастье на всю жизнь — подглядеть, как гибкие кошки прыгают по этим сказочным развалинам…
Однако Топаз бестолково вилял хвостом и поглядывал
на хозяина.— Порожня-я-як… — сказал егерь, не то досадуя, не то радуясь пустым капканам. Экзотичные развалины разом обесценились в моих глазах. Мало их, деревень, догнивает по всему Уралу! Нашел сказку…
Назад к кордону возвращались без спешки, с частыми остановками. Я постоянно ловил на себе пытливый взгляд егеря. Александр Михайлович насвистывал романсы, пил кофе из термоса. Было теперь время и для съемок ослепительного кораллового леса, но пыл пропал, и я ни разу не вынул из кофра фотоаппарат.
К полудню мы пересекли свою утреннюю лыжню.
— Замерз? Может, до избы проскочим — пропустим по маленькой? Согреешься, и проверим последний? — участливо спросил егерь.
— Как хотите, без разницы…
— Все равно, говоришь?
Он постоял, раздумывая, резко свернул с лыжни.
«Обиделся?» — равнодушно подумал я.
Тем временем собака вырвалась далеко вперед и огласила лес безудержным злобным лаем. Егерь секундно замер, тотчас пригнулся. Хватко сдернул с плеча ружье, перекинул его из руки в руку и обратно и, держа стволами вверх, забалансировал им, спускаясь по крутому склону оврага. Отчетливо стало слышно шуршание потекшего вдоль склона снега. Я устремился за ним — впился глазами в его спину, пытаясь по напрягшейся фигуре предугадать, что сейчас произойдет. Руки-автоматы открыли кофр, вынули «Киев», поставили нужную диафрагму и выдержку…
На дне оврага, среди валунов, в вырытой в снегу яме лежала рысь. Лежала неподвижно, как околевшая, уже присыпанная снегом дворняжка. Бросился в глаза нарост красного льда на перебитой капканом задней лапе. Сквозь палевый мех выпирали ребра.
Егерь выстрелил в воздух. Рысь шевельнула кисточками ушей, зевнула с сонной ленцой и снова смежила веки. Я поразился: какие у нее на верхней челюсти между клыков сахарные младенческие зубки! Точь-в-точь такие резались в семь месяцев у моего сына. Помню, у жены слезы от боли выступали на глазах, если ему не хватало молока и он требовательно прикусывал грудь.
— Зубы у нее, — прошептал я, — видел зубы у нее?
Егерь недоуменно, беспомощно как-то взглянул на меня.
— По тому первому снежку… Я ж не верил, что попадется… охотку срывал… По первачу они сторожкие…
Уже потом, возвращаясь в город, я ломал голову: сколько дней она голодала и как, должно быть, металась в капкане, чтобы не закоченеть…
— Яму рыла недавно — смерть почуяла. Умирать как попало зверь не станет… — надтреснутым голосом молвил егерь.
Он вдруг сощурил на меня свои выпуклые льдистые глаза и медлительно протянул ружье.
— Ну. Ну-у-у-у… — вкрадчиво повторил он через минуту. — А ты как хотел? Жизнь прожить и птахи не сгубить? Плати-и-и, спорщик… Да не в лопатку, шкуру испортишь.
Я уткнул ружье в размытое палевое пятно и нажал сразу оба курка. Прикладом меня сбило с ног. Я барахтался в глубоком снегу, пытаясь опереться лыжей о рысь и встать. Рысь конвульсивно сучила свободной от капкана задней лапой, слабо взметывая снег. Лайка с урчанием вцепилась в теплое горло извечного собачьего врага. Я было потянулся к шапке, но Александр Михайлович тихо похлопал меня по руке. Мол, не дури, простудишься…