Чтение онлайн

Но в Архиепископе проснулось тщеславие: он заметил, что я утратил к нему интерес, а это не входило в его планы. Выскочив на арену, он принялся неистово дрочить, с величайшим проворством хватая сгустки спермы, подбрасывая их, как жонглер, и мало–помалу превращая в сплошной ком. Он не угомонился до тех пор, пока не слепил (за сто восемьдесят два оргазма) семь шаров весом около четырех унций каждый, которые весело крутил в воздухе, а затем с безошибочной точностью зашвыривал в обнаженные капустные грядищи своих бесчисленных подружек.

— Вернемся к нашим мемуарам! — вставая, сказал он с грустной доброй улыбкой. — Что за утомительный труд…

— Мне было годков семь, — продолжил Архиепископ по завершении волнующей интерлюдии, описанной в предыдущей главе, — когда я впервые получил действительное удовлетворение от любовной страсти, которая с тех пор во многом направляла и вдохновляла меня на жизненном пути. Случилось так, что уже несколько дней мои массивные, тяжеленные муде распухали и набухали от той жидкости, которую мы именуем, сын мой (кобель ты этакий!), молофьей. Если верить автоматическим весам на нашем деревенском вокзале, они тянули аж на восемьдесят три фунта четыре унции, и кабы не удивительная крепость моего организма, не обессиленного даже развратом, я был бы обречен разделить незавидную долю самоанца с элефантиазом мошонки и возить слишком щедрые дары природы перед собой на тележке. К счастью, эта крайняя мера не потребовалась, однако, несмотря ни на что, гигантские мешки со спермой доставляли мне немалые неудобства при игре в футбол и т. п. Поглощенный своей бедой, которую скромность не позволяла мне раскрыть даже родителям, я бродил, нежно сжимая заботливыми руками мошну плодовитости, по парку, принадлежавшему одному из наших местных магнатов — знаменитому производителю старого шотландского виски, а также известному среди венериков любителю пирога с баранинкой. Однако мне суждено было сорвать маску с этого негодяя. Как я вскоре выяснил, он был всего лишь потрепанным распутником, членом

Общества пройдох и пронырливым аферистом сомнительнейшего пошиба! В лощине одной из его лесистых долин я случайно наткнулся на этого парня, лакавшего из бутылки мерзкое сивушное масло собственного производства в окружении голых блядей, которые развлекались тем, что терпеливо пытались растормошить его сморщенный скакательный сустав. Но все было тщетно! Вялый–вилли этого неумелого кишкодрала лежал мертвым грузом, несмотря на все их усилия, которых они не щадили. Ни одна даже не сходила до ветру, как говорят лошадники. Позже я узнал, что их жалованье целиком зависело от успеха в этом слишком хлопотном деле. Напрасно выставляли они самые соблазнительные части своей анатомии, напрасно их хорошо смазанные руки и губы, жирные от сливочных либо слизистых выделений товарок, сражались с неумолимым арбитражем Натуры: воин застенчиво прятал главу, и ни одно божество не отменяло страшного приказа, изреченного вполхуя: Досюда, и больше ни пяди! Мое собственное древо жизни, как ты догадываешься, вовсе не страдало от подобного бессилия. Шагнув вперед, я продемонстрировал первой леди его сдержанное достоинство. Эта женщина, оказавшая столь большое влияние на мою последующую жизнь, заслуживает отдельной пары слов. Чистокровная негритянка по происхождению, дешевая профура по профессии, необычайно обворожительная и одухотворенная особа по своему воспитанию, сапфистка и хуесоска по своей наклонности и толстый бочонок из–за болезни — в такой отменный пирог с крольчатинкой я еще никогда не вставлял свой ножик. Более шести футов ростом, она была еще шире в талии — во–первых, из–за водянки, а во–вторых, из–за постоянного присутствия в ее матке пожилых джентльменов, безуспешно пытавшихся отыскать там свои головные уборы.

Ее черные, изъязвленные титьки истекали потом и гноем. Они были громадного размера и бесстыдно торчали из грудной клетки. Пупок ее напоминал крысиную нору, и в его складках ползали странные букашки. Ее продолговатый чирей не поддается никакому описанию. Но в интересах моих читательниц я все же рискну, сын мой. Он зиял, подобно кратеру действующего вулкана: из воспаленного, мясистого отверстия сочился непрерывный поток слизи, и, в довершение иллюзии, его увенчивало легкое облачко дыма, без сомнения, оставленное любовными вафлями последнего побывавшего там джентльмена. Лобковые волосы висели клочьями, а кожа казалась искромсанной вшами и ногтями. Но анус компенсировал сей недостаток: говно, прилипшее к волосам, служило для них прекрасным удобрением, так что в некоторых местах они превышали в длину два фута и завивались волной. Но внутри куна таила в себе больше, чем виднелось снаружи. Несмотря на внешнюю необъятность и нескладность, при первом же взгляде на мой юношеский и вовсе небольшой елдачек, она так сильно сжала тиски своей крысиной ловушки, что впоследствии (как ты еще услышишь) мне с величайшим трудом удалось там разместиться. Тебе не придется долго ждать, ибо, возбужденный сладострастным зрелищем, кое она являла, я набросился на нее со своим кляпом, яко голодный и рыкающий лев. Она поймала меня черными волосатыми руками и начала мягко жевать мои нежные губы и тыкать в них массивными буферами. При этом она всячески закрывала мне доступ к своим тайным прелестям. Тщетно я смазывал порог ее святилища своим юным, полужидким младенческим сочком и тщетно кидался, будто брыкающийся конь, на ее мясистого двустворчатого моллюска. Смех остальных бесил меня, и тогда на помощь мне пришла проницательность, которая всегда меня спасала и сделала таким, каков я есть. Я начал колошматить своими висюльками по ее промежности. Пердежная канонада свидетельствовала о мощнейшем утробном волнении, кое моя атака не могла не произвести в водяночных кишках сей леди: ее минутное расслабление, секундная опрометчивая передышка — и звонкий шлепок моего мальчишеского пузика о ее шелудивый венерин холмик возвестил о том, что я воспользовался недосмотром, в котором она раскаялась очень скоро. Но амурная победа досталась мне слишком дорого. Зажатый в тисках гипертрофированного констриктора пизденки, я не мог теперь пошевелить нижней частью тела, а мои отныне бесполезные яйца беспомощно болтались на своем кронштейне. Гнет ее вшивого, но опытного поддувала доставлял мне жуткие мучения: ведь нельзя было даже двинуться, для того чтобы вызвать семяизвержение, на которое я возлагал все надежды. Однако не зря же я учился в Горной школе! (Я думал, вам тогда было не больше семи, — ввернул я, но он, похоже, не расслышал.) Ухватив ее бидоны за сосцы, — что оказалось невероятно удобно, — я начал раскачиваться из стороны в сторону, причем обворожительная, хоть и неученая девчонка даже не подозревала о цели моих действий. Через пару секунд мои увесистые яйца вновь забарабанили по ее уже ослабшему калтычку, а я тем временем собирался с силами перед колоссальным поединком, возбуждаясь от чувственной природы схватки. В конце концов, мне улыбнулась удача: мохнатая муфта ослабила свое мучительное давление, и одним рывком кипящего тапиокового пудинга я спустил добрых восемьдесят фунтов в ее гардеробную, утопив при этом трех ни в чем неповинных престарелых джентльменов и служанку, присматривавшую за их шляпами и тростями. Это намного превышало вместимость леди: внутреннее давление такого количества жидкости уравновесило натиск ее подуставшего индийского каучуконоса, так что я успел не спеша поебаться четырнадцать раз подряд и кинуть еще одну сухопутную палку, на что и рассчитывал изначально. Под восторженные возгласы всего собрания я вынул взмокший банан из ее разверзшейся сальной дырки, а затем, отсалютовав шляпой и карикатурно поклонившись всей честной компании, ретировался. Полагаю, ты признаешь, что я по справедливости снискал себе доспехи на ратном поле.

— Вас посвятили в рыцари? — дерзнул я спросить, видя, что он молчит.

— Увы, говнососик, — добродушно ответил священнослужитель, — но зато я подцепил чертовский сифак!

— Вскоре после событий, которые я столь вычурно описал в предыдущей главе, — продолжил Архиепископ, — я стал единственным подлунным средством спасения ценного члена общества. У производителя виски было много знакомых в горной Шотландии, и рассказ о моем подвиге, без сомнения, оживил не одну хмурую сырую ночку в этой тоскливейшей из стран. Как бы то ни было, однажды отец вернулся из своей конторы в ужасном волнении, размахивая телеграммой. От страха он сдрочил целых четыре раза подряд, дабы унять свои чувства, и вот какова была новость, которая при чтении показалась скучной и бесцветной, словно писюнчик младенца–альбиноса. Телеграмма гласила: Нетрудоспособен связи переутомлением Б.лм.р.л [15] принудительный набор Вы способны помочь Величество жаждет будущее Империи в опасности. Браун. Телеграмму прислал знаменитый Джон Браун! [16]

Отец мой был человеком дела: уже через двенадцать часов в ворота Б.лм.р.ла меня впустил последний уцелевший из некогда галантного 72–го полка. Г.рд.нс полностью вымер за день до этого, а Ч.рн.й Д.з.р [17] , сохранив верность до самого конца, с трудом протянул до утра. В королевскую опочивальню меня не провели, а, скорее, приволокли отчаявшиеся фрейлины. У постели П… У… [18] с упрямым героизмом, отвагой и мужеством вздымал в последнем усилии свой причудливо истатуированный бобомет на ошеломительную мандятину Императорской ебарьши. Строгие, бледнолицые доктора — единственные непотрепанные самцы в радиусе сотни миль — с тревогой выпускали ежечасные бюллетени. Телеграф изнемогал: войска устремились на Север, мистер Б…к мобилизовал свой Армейский корпус, но одно лишь воображение пустобреха не могло утешить высокопоставленную страдалицу — ей нужна была крепкая мозговая кость, точнее, целая уйма таких костей!

Я подковылял к постели — не забудь, мне еще не было и восьми! Неторопливо закинув ногу на пропитанную виски груду жира, которую бритты величают своей К…ой [19] , я возгласил: Пора! и приступил к делу. Моя мальчишеская затычечка плохо подходила для склизкой, рыхлой дырищи вспученной монархини, но Любовь всегда отыщет путь, и главный лейб–медик поспешно привязал мое клиновидное заострение к выпяченному, отвислому похотнику царственной пациентки. Десять минут спустя он смог возвестить ликующей толпе, что температура больше не поднимается и — слава Господу! — Англия вправе благодарить презираемого дотоле французика за восстановленное здоровье нимфоманки. Весть облетела всю страну, и люди вновь вздохнули свободно. Но исход еще долго оставался под сомнением. Сколь бережно расходовал я тот бурный молофейный поток, который с такой безудержной щедростью расточал своей первой любви — водяночной негритоске! По капле выдавливал я любовную эссенцию в облегающую плотскую ловушку, ебля за еблей скупо делился запасами своего мальчишеского пестика, час за часом протекали в яростных, героических усилиях, а жар почти не спадал… Кризис так и не минул! На следующее утро в одиннадцать часов крики ура возвестили о прибытии Ш…х гв…в [20] , которые отвязали меня, дабы я выпил и закусил, пока обреченный полк заполнит брешь. Однако передышка была недолгой. Трижды за день с грохотом вламывались кавалерийские полки, и трижды их трупы — кони и люди вперемешку — скатывались по мраморной лестнице.

К семи вечера я понадобился снова. Меня бесила эта ирония судьбы: детскую мою фантазию пленил труп гвардейца, а королевство Англия могло смело катиться к чертовой бабушке! Уж лучше бы я был привязан ремешком к киверу мертвеца, вместо того чтобы целую неделю ковыряться в самой царственной щели христианского мира. Но я сдержал слово и вернулся к опостылевшему занятию. Это продолжалось около месяца (я слышал, как главный лейб–медик шептался с немецким послом, который рискнул пойти на разведку со своим мейстером–иоганном–четвергом, или шнобелем, как он сам его окрестил, закованным из предосторожности в прочный стальной футляр) — Джон Браун сдался дней через десять и с тех пор лишь разводил в отчаянии руками, а по его щекам струился пот.

О да, бесспорно, вся надежда была только на меня. С юга доходили страшные известия: один из лучших полков не подчинился приказу двигаться на север, а другой бросил оружие и побежал врассыпную. Третий же был так изнурен кутежами с золотой молодежью, околачивающейся в найтсбриджских барах, что консилиум матрон, осмотрев воинов, постановил: спешно отправлять их на север — значит, понапрасну тратить деньги на дорогу, да еще и подавать нации лживые надежды. Настал мой звездный час!

К счастью, я оказался на высоте. Целыми часами мои сногсшибательные муде извергали волокнистые поллюции в ненасытный лохматый сейф жарожопой блядины. Целыми ночами (с краткими перерывами на отряд констеблей или военно–морской контингент) наяривал я на этой дряблой волынке, но семилетний мальчик никак не мог совладать с чемпионкой мира по свежеванию дрынов! Неблагодарный рот жадно проглатывал все мои тайные запасы вафлей и просил, вопил, визжал: Еще! На утро шестнадцатого дня я ослабел, а страдалица, хотя и чуток поостыла, по–прежнему не унималась. Волосы лейб–медика, поседевшие еще в первую неделю, теперь выпадали клочьями. Смрад множества непогребенных трупов становился несносным. Мои некогда упруго отвисавшие сумки устало осели на нижнюю половину императорской шлицы, и лишь верные фрейлины, поддерживая и раскачивая мое туловище, помогали мне выполнять священный долг. Еби меня! — хрипло шептала пропахшая джином картофельная яма вечно голодной суверенки. Я завинчивал свой тающий на глазах щекотильник в глубь пирога с гусиными потрохами, но перспективы обескураживали. Откровенно говоря (и медики прочитали эту мрачную мысль у меня в глазах), я должен был посмотреть правде в лицо и признать, что через каких–то пару часов труп мой рухнет в тот самый пролом, куда уже провалилось столько храбрецов. Ибо я решил не отступать, даже если сама леди сжалится надо мной. Впрочем, она была непреклонна. Сальные, пухлые руки прижимали меня к вздутому пузу, по бокам разбухших, зловонных доек свисал жир, а черные соски воспалялись от похоти и алкоголя. Колючая лобковая шерсть царапала мой мальчишеский животик, а обвафленный штуцер все плотнее насаживался на мой изнывающий рычажок. Поэтому я выполнял свою чертову работенку из последних сил и хуебошил под девизом дух всегда бодр, но плоть слаба, словно уже через минуту выложу последний козырь, опасаясь не погасить долги до Страшного суда, как писал Браунинг.

Короче говоря, я продолжал устало кожемячить.

Все это время Императр.ца подкреплялась обильными возлияниями виски (которое стояло в бочках высоко у нее над головой и стекало по трубочкам в ее царственный хавальник, по тому же принципу, по какому впрыскивается соляной раствор). Но, полагаю, из–за неистовых пароксизмов и механического воздействия бесконечных подъемов и опусканий, желудок у нее расстроился, и я получил столь желанную передышку, пока леди рвало на постель целыми квартами ядовитой желчи и спирта. Почти час она тужилась и напрягалась, испуская гнилостные газы и рыгая, как страдающая поносом свиноматка, а по бокам ее буферов стекал гнойный пот. Но вскоре она вновь была готова к бою, и, похоже, невольное воздержание так ее раззадорило, что я усомнился в своей конечной выгоде от сего перерыва.

Как насчет горячего компресса от ирландской зубной боли? — шепнул я ненасытной широкожопой барухе. Блядство! — вздохнула она. — Заткни хлебало, растопырь уретру и продолжай щекотить дупло, усек? (Даю тебе слово, я промолчал больше трех дней.) Общеизвестно, что в самый разгар оживленной салотерки спорить с бабой бесполезно. Так что я продолжал настырно дрючить. Тщетно ломал я себе голову, пытаясь отыскать какой–нибудь заменитель утомляющего порева, но лейб–медик предупредил меня, что любой совет будет принят в штыки. Ее Величество, — пояснил он, — следует почитать превыше всего: даже ради спасения жизни, защиты великой империи или народного счастья она ни на миг не снизойдет до какой–нибудь противоестественной практики вроде тех, что вы предлагаете. Знаю, у нее на службе погибло множество лошадей, но могу удостоверить, что в тот момент наша высокопоставленная пациентка была не в состоянии отличить наездника от скакуна. Ей нужна была живая колбаска на ужин — да побольше подливки! Самое страшное уже позади, причем во многом благодаря вашим великодушным стараниям, и я умоляю вас продолжать, а не оскорблять наш английский слух и развращать наш английский ум практичными, но неуместными советами деградировавшего иноземца. Сейчас она еще способна понимать нашу речь, поэтому придержите язык: заявляя, будто не видите морального отличия между использованием лошади и автомобиля, вы можете схлопотать строжайший выговор от театрального цензора или, возможно, даже Лондонского муниципального совета, если к тому времени ваши услуги будут уже не столь необходимы. Как ученый я также вынужден напомнить вам, что при нынешнем состоянии нашей науки мы пока не знаем, каким образом автомобиль способен воспроизводить собственный род. Так он вещал, пока я приходовал дымящуюся устрицеловку. Пошла уже третья неделя с тех пор, как пал последний отряд, пришедший на выручку, и теперь свободнорожденная душа Англии восстала с оружием в руках против незаконного и деспотического требования, предъявленного ее мужеству. (Хорошо обладать гигантской силой, — сказал Джордж У…м, — но деспотично пользоваться ею в гигантских масштабах.) Кроме того, пробудился спортивный инстинкт нации, которая единогласно решила (как выразила это благородное чувство всего общества Розовая [21] ) стать в сторонке и понаблюдать, как будет выкручиваться лягушатник. Словом, по выражению сладкоголосого певца Израилева [22] , я слабел, но не сдавался (ведь я был еще мальчонкой), как вдруг дворец огласился разъяренным воплем, похожим на рык голодного тигра. Сметая любое сопротивление (хоть оно и было пассивным, ибо служанки просто не успевали уйти с дороги), в комнату ворвалась темная гигантская гора мускулов. Несмотря на лигатуру, меня сорвали с мерзкого насеста и, невзирая на мой нежный возраст, швырнули на пол, а затем с ревом, похожим на грохот вселенной в предсмертной агонии, огромный волосатый кишкодер ринулся в разверстую пропасть, которую омаровая верша ненасытной гвельфки распахнула пред его яростной похотью. Тотчас струя вязкого младенческого сочка хлынула из освободившего конца моего счастливого лындика, и вопль непристойной похабщины из пьяного, обкончанного рта императорской жополомши известил мои отключающиеся органы чувств о том, что работа моя завершена. Уже теряя сознание, я все–таки спасся от полного поражения и страшного позора. Джон Браун вернулся к своей бабе…

— И баба приняла его! — фыркнул Архиепископ в заключение исторического раздела своих мемуаров, при изложении коего я так возбудился, что мне приходилось несколько раз умолять об одолжении прекрасную священнослужителеву козу, чей конгениальный мешочек для студня позволил мне выразить на практике солидарность с этим рассказом.

— Пошли! — крикнул Архиепископ — Прогуляемся к верблюду. Моя срака жаждет глотка кончины столь же неистово, как флит–стритские глотки — двойного скотча.

Отмечу лишь в завершение главы, что Ее величество всегда ценила мою услужливость: именно ей обязан я вступлением на духовное поприще и тем завидным положением, которое, несмотря на иностранное происхождение, имею честь в сей области занимать. Однако мой пердильник сгорает от тоски по писеньке, и я вижу, что у Хасана (как я зову дорогого зверька) стояк размером с Пизанскую башню. Пошли — я отсосу у тебя по пути.

— Странное дело, — продолжил Архиепископ, пробираясь сквозь груды навоза, которыми преданный верблюд усеял пол, — ни один поэт еще не воспел по достоинству страсть, что с таким приторным великолепием расцветает меж кораблем пустыни и бедуином. Лейла, сладкопиздая ниггерская шалава, восприявшая мои первые вафли, как я уже рассказал в III–й главе, вдоволь насмотрелась подобных вещей, когда Нианза увез ее из дома, дабы она обслуживала пороки Джорджа Г…на [23] в Хартуме. Она видела, как Месрур, знаменитый евнух Махди, сломал безволосые пиздушки шестидесяти целок, не утратив при этом эрекции. Она присутствовала, когда Зулейка, королева Судана, как ее именовали, вызвалась отсосать и проглотить молофью у пятидесяти семи мужиков в первый час и у семидесяти двух во второй, когда она, так сказать, войдет в раж. Увы, всей Европе известно предательство, которое стоило ей жизни. В третий час в ее проворные уста уткнулся переодетый бесславный Селим ибн Харун. Как ты знаешь, сей полководец, стремясь к утехам, но не желая производить потомства, просверлил дырочку у основания своей спасательной дубинки, дабы оттуда вытекал животворный кефир. Разумеется, когда несчастная Зулейка подергала его вибрирующий камертон и обнаружила, что, несмотря на все ее старания, сок так и не выступил, она вскрикнула и лишилась чувств, заподозрив колдовство. С большим трудом придя в себя, она ухватилась за муде предателя и продолжила. Целых три с половиной минуты сосала она изо всех сил, после чего он зашатался, упал и испустил дух. Зулейка отомстила за себя. Но, вопреки всей ее обходительности, Эмир был непреклонен. Ты обязалась оприходовать больше полусотни хуев в час, — сказал он, — но потерпела неудачу. Наказание тебе известно. Несчастная женщина тяжело вздохнула и обреченно промолчала. Евнухи забили ее переднее и заднее рисовые поля целой горой зерен и с помощью искусных клизм с кипящей водой заставили рис разбухнуть. В решающий момент евнухи отошли в сторону, и когда с воплем ста тысяч страдающих бесов кишки бедной женщины лопнули, она скончалась в страшных муках.