Разрушенные клятвы
Шрифт:
— Повернись.
Она тут же выполняет приказ, раздвигая ноги на моем столе, ее взгляд затуманен жаждой.
— Скажи мне, чего ты хочешь, — шепчу я, прижимая головку члена к ее влажному входу. Ее ноги мгновенно обвивают меня, словно умоляя взять ее прямо сейчас.
— Тебя, — ее глаза говорят мне, что речь идет не только о моем теле. — Я хочу тебя, Зейн. Я всегда буду хотеть тебя.
Я срываюсь на тихий стон, медленно вгоняя себя в нее, зачарованный зрелищем того, как мой член исчезает в ее узкой, горячей киске. Я сжимаю ее бедра, и она так сладко стонет, когда я вхожу в нее полностью.
Каждый
Я притягиваю ее к себе и целую, мне нужно чувствовать ее ближе. Она стонет мне в губы, доводя меня до бешенства. Я целую ее медленно, и трахаю ее так же — неторопливо, с наслаждением, наказывая за то, что она продолжает меня мучить, день за днем.
— Зейн… — шепчет она, отстраняясь, чтобы посмотреть на меня.
Я судорожно вдыхаю, теряясь в ее глазах, в этом моменте.
— Не смотри на меня так, — говорю я тихо.
— Как?
Мой взгляд скользит по ее лицу, сердце грохочет в груди. Я скучаю по ней, даже когда держу в своих руках, и мне кажется, это чувство никогда не исчезнет.
— Как будто ты любишь меня.
Боль мелькает в ее глазах, и она приближается.
— Но я люблю, — шепчет она мне в губы. — Люблю, Зейн.
Глава 84
Зейн
Я захожу на кухню и вижу свою жену за плитой — на ней одна из моих футболок, и, черт, именно в этот момент меня накрывает. Вот оно, то, чего я всегда хотел. Но почему-то это не ощущается так, как я себе представлял.
Раньше наша сила заключалась в безоговорочной вере друг в друга, но когда мы ее потеряли, мы потеряли и себя. Мы всегда были вдвоем против всего мира. А последние несколько лет — друг против друга.
Те несколько хороших лет, что у нас были, не перевешивают все плохое. Они не стирают ту боль, что я причинил ей, когда мы были детьми, и не заглушают ту, что она нанесла мне в ответ. Наша любовь навсегда останется запятнанной, расколотой до состояния, когда ее уже не склеить, но не исчезнет совсем.
Селеста поднимает глаза, когда я вхожу, ее взгляд встречается с моим. Она улыбается, и у меня перехватывает дыхание. Черт. Похоже, я всегда буду так на нее реагировать. И это больно. Это убивает меня — осознание того, что я никогда не смогу ее отпустить. Я, вероятно, никогда не полюблю никого так, как любил ее. Даже ее саму.
— Доброе утро, — тихо говорит она, ее взгляд скользит по мне, задерживаясь на татуировке на моей груди. Последние несколько дней я не раз ловил ее на том, что она смотрит на нее с задумчивым выражением. — Я приготовила тебе завтрак. Что добавить на вафли?
Я изучаю ее, не зная, стоит ли просто развернуться и уйти. Нам еще почти два года жить в этом браке, я не смогу вечно ее избегать, но видеть ее сейчас слишком больно.
— Клубнику, — бурчу я, хотя хочется просто сделать вид, что ее нет.
Она кивает и поворачивается к плите, ее длинные волосы водопадом струятся по спине. Она прекрасна и прекрасно
знает, что делает, стоя здесь в моей одежде. По какой-то странной причине кухня всегда была тем местом, где я не мог ей сопротивляться. Возможно, потому что это моя любимая комната в доме. А она всегда была моим любимым человеком.Последнее время Селеста не отступает. И что самое странное — я не могу даже разозлиться на нее за это. Кроме ее привычки врываться в мой кабинет без предупреждения, она не пересекает границ. Она не пытается вынудить меня простить ее, не донимает разговорами. Она просто всегда рядом. И в ее глазах читается одно: она готова на все, лишь бы доказать, насколько ей жаль.
Каждый день она заходит в мой кабинет с новым букетом или растением, и каждое из них что-то значит. Персиковые розы — символ ее любви и искренности. Темно-фиолетовые гиацинты — знак преданности и просьба о прощении. Розовые колокольчики — признание в вечной любви. Кремовые гвоздики — надежда на возрождение чувств.
Я когда-то объяснял ей значение всех этих цветов. Я удивлен, что она помнит.
Помнит ли она, как я рассказывал, что моя мать делала то же самое для отца? Отец однажды признался, что мама почти никогда не могла извиняться словами, поэтому выращивала для него цветы, вкладывая в них свою искренность. И теперь Селеста повторяет этот жест. Достаточно ли этого, чтобы пробить мою броню? Да, и она это знает.
Я тяжело вздыхаю, проводя рукой по волосам. Черт, сердце сжимается, стоит только взглянуть на нее. И она не только в офисе показывает, что готова бороться за мое прощение.
В постели она тоже не отступает.
Часть меня хочет ей поверить, когда она разворачивается ко мне ночью, ее прикосновения полны отчаяния. Когда она меня целует, исчезает все, кроме нее и ее желания. И каждый раз я поддаюсь. Но это никогда не длится долго. Стоит солнцу заглянуть в наше окно, и реальность возвращается. Напоминает, почему мы разрушились. Напоминает, что это тоже не навсегда.
— Вот, держи, — говорит она, протягивая мне тарелку с вафлями в форме сердечек, клубникой и кленовым сиропом. Она улыбается так чертовски нежно, что у меня снова что-то переворачивается внутри.
Я смотрю на тарелку, и сердце сжимается. Быть с ней не должно причинять столько боли. Но, несмотря на все, я не хочу быть нигде, кроме как здесь.
Она обхватывает мое запястье, и я возвращаюсь в реальность, когда она тянет меня к барной стойке, в глазах — едва заметная надежда.
Мы едим молча. Но в этой тишине звучит больше слов, чем мы могли бы сказать вслух.
Я отставляю вилку, и, как только она доедает, встаю, намереваясь уйти, но она хватает меня за руку, удерживая на месте.
— Зейн, разве мы не договаривались больше не быть несчастными?
Я усмехаюсь без тени веселья и поворачиваюсь к ней.
— Но мы оба знали, что это значит, не так ли? — мой голос звучит ровно, но внутри все клокочет. — Это всего лишь означало, что мы доживем остаток нашего брака, не пытаясь ранить друг друга. Что мы постараемся выжать максимум из дерьмовой ситуации — не больше, не меньше.
Я делаю шаг вперед и убираю волосы с ее лица, позволяя пальцам задержаться на ее щеке.