Рассвет пламенеет
Шрифт:
Рождественский подумал: «Вон оно как! Все, оказывается, было решено раньше».
Полки дивизии к полудню значительно продвинулись вперед. Рождественский забежал на хутор и, закусив губу, замер, глядя на дотлевающую хатенку. Вблизи — ни одной живой души. И чем дольше вглядывался он в эти догорающие головешки, тем сильнее ожесточалось его сердце.
В саду на ветвях деревьев от огня судорожно корчились листья. На вишневых стволах, продырявленных пулями и иссеченных осколками, проступали смолисто-янтарные слезинки. Чуть поодаль под ветром
Огонь не тронул плетня, отгораживавшего огород от дороги. На кольях, нанизанные на шпагат, висели вязки сушеных яблок. Внимание Рождественского привлек глиняный горшок, надетый на шест и прислоненный к плетню. Этот узорчато расписанный, знакомый с детства предмет живо и ярко напомнил ему об отце. Горшок оказался пробитым сбоку, но на нем сохранились надписи, сделанные отцовской рукой. «Человеку в степи жить не скушно», — гласила первая надпись. «Главное, чтоб у него была забота о своем деле».
Читая и снова перечитывая эту немудренную надпись, комиссар вспомнил трудовую жизнь отца.
Терский казак Тит Рождественский ко всем трудностям в своем бедняцком безлошадном хозяйстве относился как-то насмешливо; не отмахивался от них, но и не уходил с земли на побочные заработки. Он говорил сыну: «От моих ног корни в землю проросли. Зараз я верю, что наша сельская жизнь переменится. Вот только б поскорей стало побольше людей разумных. Откуда-нибудь они не придут, эти разумные люди. Должны бы тут повырастать. Иди, Сашок, учись, по новой дороге иди, не по той, по какой я плелся всю жизнь!»
Нестерпимо больно было глядеть на памятную, пробитую пулей вещь, нестерпимо ныло в груди. В горячей и чуткой тишине дня внезапно прозвучал женский голос. Рождественский оглянулся и увидел Магуру, идущую по тенистой дорожке с санитарной сумкой и с пистолетом, оттягивавшим ремень.
— Здравствуйте, товарищ комиссар, — издалека еще крикнула она. — Что это за вещественный памятник минувших веков вы изучаете?
Рождественский поставил на землю горшок и, поправляя пилотку, взглянул на женщину: легко шагая в хромовых сапожках, одетая в защитное, стройная и подтянутая, Тамара Сергеевна была чем-то взволнована.
— Вас кто-то рассердил, товарищ военврач третьего ранга? — поинтересовался Рождественский.
— Никто меня не рассердил. Неприятность маленькая. Была у начмедслужбы, предлагают мне… — Магура вдруг покраснела, обрывая ответ. — Александр Титыч, а где домик вашей мамы? Я не позабыла — вы говорили, помните?
Рождественский кивнул на догорающие головешки. Магура сразу поняла все.
— Этот?
— Да.
Они пошли вместе. Магура спрашивала о чем-то, но комиссар, напряженно думавший о семье, не слышал ее вопросов. Вышли в открытое поле. Справа, ближе к каналу «Неволька», чадили догорающие немецкие танки. Повсюду валялись стабилизаторы авиабомб. Впереди бесконечно простиралась тускло желтеющая равнина, с истоптанными травами, с чернеющими рытвинами траншей и опустевшими окопами врага.
— Как работает новая ваша медицинская сестра Кудрявцева? — неожиданно спросил Рождественский.
— Серьезная девушка, — подумав, сказала Магура. — Она все в первой роте, но мы видимся
с ней. Очень серьезная девушка, — повторила она.— Если она на санпункте, пришлите ее ко мне на командный пункт. Она, кажется, знает немецкий язык?
— Да, она говорила мне, что командование привлекало ее к работе в качестве переводчицы.
— Вот-вот, — весело произнес Рождественский. — Она-то и нужна мне. Пришлите ее срочно.
Магура недоуменно поглядела на него. Некоторое время она молчала, наконец, любопытство взяло верх. Она спросила с улыбкой:
— Красивая она девушка, правда?
— Извините, — вежливо, но сухо сказал Рождественский. — Все, что сейчас от вас требуется, — заключается в двух словах: выполняйте приказание!
Косые лучи заходящего солнца золотили степную траву. Низом тянуло сизоватую дымку. Конец страдного дня войны все еще был наполнен гулом, сотрясавшим землю.
Рождественскому предстоял трудный и опасный путь.
Лежа в траве, он изредка перекидывался короткими фразами с Рычковым и Леной Кудрявцевой, лишний раз с удовлетворением убеждаясь, что эти люди обладают трезвым разумом и достаточным, накопленным за время войны, опытом.
В сумерки явился майор Симонов. Как всегда, он был хмур. Молча улегся рядом, покатал по ладони кусочек земли, потом сдул сероватую пыль. Искоса поглядывая на майора, сдерживая смех, Рождественский спросил:
— Ты, Симонов, не болен?
— Спасибо… Весьма тронут твоей заботой…
— Сегодня ты что-то на индюка похож, — сказал Рождественский и с улыбкой повернулся на бок, лицом к комбату. — Ты что-то думаешь плохое, Андрей Иванович?
В голосе его звучало сожаление и в то же время — упрек.
— Ты обо мне беспокоишься? Да?
— О тебе?! Вот еще мне музейная редкость! — ответил Симонов, нахлобучивая пилотку на лоб. — Мне всего-навсего только чуточку неприятно. Ты решился, не посоветовавшись со мной.
— Странный ты человек, Симонов.
— Возможно. Но я говорю правду. Посмотри информацию, тогда поймешь, может быть.
Рождественский знал, что немцы к переднему краю подтянули свежие силы пехоты. Все это увеличивало опасность перехода в тыл противника. Но кто-то словно шептал на ухо ему: «С какой бы опасностью, с какими бы жестокими испытаниями ни был связан переход, не бойся неудачи. Будь уверен в успехе, если ты хочешь победы».
Он молча всматривался вперед, до боли напрягая зрение. Было полное безветрие. Молодой ольховый кустарник, похожий на плотную стену, из-за которой постепенно поднималась тьма наступающей ночи, стоял совершенно неподвижно. Время от времени в темное небо шарахались тускло-оранжевые ракеты, освещая окрестность безжизненным, холодным светом.
— Невозможно! Ни черта не пройдете вы здесь! — с сердцем сказал Симонов.
У Рождественского уже созрел новый план перехода, в корне отличающийся от того, о котором весь день говорили, к которому готовились.
— Я не могу срывать выполнение приказа, — упрямо сказал он.
— Приказано пробраться, а не гибнуть! — возразил Симонов. — Может быть, в другую ночь? Завтра днем изучим другое место.
— Меня будут ждать разведчики дивизий, Андрей, — решительно возразил Рождественский.