Рассказы
Шрифт:
Они проработали так до часу. В час девчонку повели - вернее, она сама побежала, как встрепанная, - и родила дочку. Это был добрый знак: Женьке казалось, что чем больше до нее родится девочек, тем вероятнее у нее будет мальчик. Она все чаще и чаще проваливалась в сон; уж и свет не мешал, только крики будили. Потом вроде и кричать перестали, выключили свет, и на несколько часов наступила тишина.
Проснулась она около шести; за окном слабо светился пасмурный весенний денек. В палате шла вялая работа. Все устали, врачи и студенты разбежались. От вчерашних роскошных криков не осталось и следа - кричали тоже устало, слабо. Женькины невзаправдашние роды кончились; она чувствовала себя усталой и старой, болела голова. Мальчик лежал совсем
– Ты че?
– спросила ее акушерка.
– Че расстраиваешься-то? Еще родишь, все родите, никуда-эт от вас не денется. У тебя схватки ложные были, ясно? Пойдешь в патологию, полежишь, а как начнешь - обратно сюда.
– А вас не будет?
– спросила Женька.
– Я-т уж отработала, как раз под пасху... Вон, смена моя идет.
От двери, четко отбивая шаг, как и положено при смене караула, шла врачиха, пышная, в золотых очках. За ней, в кильватерном строю, двигалась новая акушерка.
– Дуся, - сказала новая врачиха новой акушерке.
– У меня кесарево. Следи, чтоб тут тихо было.
В случае чего позовешь.
И ушла, сильно ударяя об пол розовыми ногами. Командование приняла акушерка - молодая, с красивым и насмешливым лицом крепкой ведьмы откуда-нибудь из "Ночи перед рождеством".
– Ну, бабоньки, - сказала она весело, - праздник у нас сегодня, пасха, Христос Воскресе. А вы, как свиньи какие, заголясь - тьфу! А ну, прикройсь! И судна убрать.
И бабы прикрылись и замолкли, будто только и ждали, чтоб рявкнули на них. Дуся увидела, что Женька смотрит на нее, подошла.
– А ты чего лежишь, прынцеса?
– Ложные схватки, переводят в патологию, - доложилась Женька.
– Раскройсь.
Она послушала Женькин живот, сказала презрительно: "Прыщ вскочит, они в роддом бегут", и удалилась.
"М-да, - подумала Женька, - дурак будет, кто станет с этой рожать. Угробит элементарно". Ей ничего такого, к счастью, не грозило. Просто замечательно было, что ее брали в патологию; все эти предчувствия - ерунда собачья. Она съела принесенную манную кашу и лежала тихонько, как мышка, как вдруг около ее кровати материализовалась чужая, горбатенькая нянечка и, крадучись, засунула в тумбочку пакет с яблоками.
– У ворот стоит, - прошептала она, - выглянуть просит, если в состоянии.
Женька сладко дрогнула - Илюшка! Она оглянулась - Дуси нигде не было, никто не смотрел - вдела ноги в шлепанцы, и - к окну.
Илюшка стоял совсем неподалеку, маленькая патетическая фигурка в беретике. Она постучала пальцем по стеклу - "Сюда! Сюда смотри!". Он заметил и рот у него растянулся до ушей. На лице его было высказано столько доброты и любви, что видеть это было почти невозможно. Он стал спрашивать: '"Как ты? Что? Почему я тебя вижу?" Она развела руками и выпучила глаза, изображая полное недоумение, потом он ей показал - "Напиши!", а она показала - "Чем? Карандаша нет", а он хлопнул себя по лбу: "Ах, я, балда, балда!", а она показала, что не надо, потому что ее переводят, а он испугался - "куда? в чем дело?". Она попробовала ему объяснить, но это было слишком сложно; тогда она махнула рукой, стала просто улыбаться, чтобы показать, что ничего страшного не происходит, наоборот - и в этот миг сзади раздалось громовое: "Ты куда это полезла, а?" - и оказалось, что в дверях стоит злобная, как вареный рак, Дуся.
Женька застыла, как кролик, потом кинулась в постель, потеряла шлепанец, вернулась, по дороге толкнула тумбочку и - о, ужас!
– все яблоки, один за другим, с тяжелым стуком стали шмякаться на пол и разбегаться по палате!
– Яблочки-шмаблочки!
– с чувством сказала Дуся.
– Уже, натащили. Что за нация такая, не пойму;
всего им мало.
Своих симпатий Дуся не скрывала.
Несколько яблок собрала нянечка, но есть было нельзя - грязные.
–
Возьмите, пожалуйста, себе - шепотом попросила Женька.Нянечка тогда на свой страх и риск вымыла ей два яблока, и Женька под одеялом тайно их изгрызла. Она теперь была фигура одиозная и чувствовала, что лучше сидеть тихо.
Между тем палата полностью освободилась, последнюю из рожавших повели в родилку. Шли какие-то переговоры между Дусей и незнакомыми акушерками; забегали нянечки, меняя белье, и, наконец, как заключительный аккорд увертюры - двери парадно отворились, и одна за другой, на каталках, как на щитах, стали въезжать вчерашние, уже родившие женщины. На их распластанные тела были навалены какие-то кульки, фрукты в полиэтиленовых мешочках, коробки зефира, красные тюльпаны - они обхватывали продукты обеими руками, смеялись, перекликались - в палату, действительно, вошел праздник, пасха, любовь и радость! Всю ночь они пролежали на каталках - некуда было положить, и вот теперь их ждали мягкие кровати, да еще в той же комнате, где они мучались, что с особой силой позволяло ощутить отсутствие этих мучений, а также тот факт, что теперь у всех у них были живые, здоровые, трехкилограммовые дети, мирно спавшие где-то наверху, в детской. Все женщины непрерывно говорили, находясь в таком же коллективном возбуждении, что и накануне.
– А я-то, прямо в тапках, да на родильный стол;
кричу - держите меня, держите!
– хвасталась девчонка в очках, ныне красная и счастливая.
– А хирург какой, руки волосатые, страшные... Я прямо обмерла вся.
– Зато у него быстро!
– Че ж с мальчишкой-то делать, ума не приложу... Третий уже. И у сестре у моей...
– Женятся, будут тебе дочки.
– Во, только родился, она его уже оженила!
– Девочки, а представляете, ведь они в самом деле женятся, брюки наденут, водку пить начнут!
– А ты учи, с детства самого, да за вихры.
– Ох, народ сегодня пьет, жутко!
– Муж сейчас в Бостоне, ему по радио передадут. Он в нашей сборной, слышали, конечно. Если бы он был здесь, что вы, разве так бы это происходило! Я бы уже вся была завалена цветами! Мальчик, конечно, чудненький, блондинчик... и вы подумайте, ягодичками шел, такой редкий случай! Рубашку я на себе порвала, лежу вся голая, ору - ужас, ужас! Сорок человек около меня стояло!
Это была та самая, которую повезли в кровати. Крашеная блондинка, в волосах - красный бантик с конфетной коробки.
Дуся державно руководила весельем, временами покрикивая: - Пасха, бабоньки, Христос воскресе!
или: - А ну, кто у нас по мужику соскучился!
или: - Веселись народ, Дунька замуж идет! и все в таком духе. Новеньких из-за переполнения не брали, поэтому атмосфера складывалась теплая. Женька несколько мешала, ни то, ни се, смоковница несчастная. Наконец, в двенадцать Дуся пришла за ней:
– Вставай, краля, насмотрелась я на тебя.
Женька, которая тоже насмотрелась, вскочила, чтобы быстренько, быстренько... и в это самое время, вдруг, в один грозный, как удар судьбы, миг, ребенок в ней дрогнул, забился, и в нее вступила такая невозможная, чугунная боль, что ее ни с чем нельзя было спутать - пришло, началось. Так же резко, как возникла, боль кончилась. Женька осталась стоять с вытаращенными глазами: "Началось", - беззвучно сказала она Дусе. Та усмехнулась - "Что ж, лягай обратно" - и пошла, пошла, эдакая ведьмочка.
Женька легла.
Регулярно, с правильными промежутками, на нее наваливалось что-то чудовищное, терзавшее ее резко и страшно. Потом был крошечный передых - две минуты, и опять оно наваливалось. Работала какая-то машина, безразличная к ней, скручивавшая ее железными лапами. Казалось невероятным, что это можно выдержать хотя бы двадцать минут, но впереди было не двадцать минут, я десять, двенадцать часов, и единственное, что можно было сделать - это крикнуть:
"Спасите, помогите, я не могу больше!"