Расплата. Трилогия
Шрифт:
"31 октября. -- Пришлось встать на заре. "Заря освобождения". И какая холодная! Все собрано и уложено. Поезд пойдет в 9 ч. 38 мин. утра.
Окамэ приходил прощаться и пожелать всякого благополучия. Затем еще раз прощался на станции, где собрались все начальствующие лица, до старшего бонзы и православного священника включительно. Поезд тронулся. По знаку генерала все японцы замахали фуражками и закричали: "ура!" Слава Богу! -- кончилось! В Осака "исполнили приятный долг пожелать счастливого пути" начальник дивизии, генерал Ибараки, со штабом. -- Мимо! Мимо! -- В Кобэ, на станции, усмотрели генерала Данилова с его адъютантом (в чине капитана -- фамилии не помню) и командира "Воронежа", явно руководившего действиями наших воителей, которые в японской толпе чувствовали себя как в лесу.
Не могу не отметить, что, как выяснилось, только вмешательство командира избавило
* * *
"Слава Богу! Наконец-то снова на русской территории, под русским флагом! Хоть на коммерческом пароходе этого и не полагается ("Добровольцы" носят коммерческий флаг), но все, вступая с трапа на палубу, снимали шляпы, как на военном корабле..."
"1 ноября. -- Вчера вечером принял ванну. Спал, не боясь холода. Едва разбудили в 9 ч. утра. За день переезда (хотя ходьбы почти не было) большой палец на левой ноге сильно разболелся. Только что приехал на пароход, поспешил скинуть сапоги и надеть туфли. Сегодня по особому заказу привезли с берега ботинки на шнурках, так называемого американского образца, такого размера и с такими носами, что палец в согревающем компрессе помещается словно в особой каюте. Не жмет, и тепло.
Вечером. -- Не могу не повторить старого замечания: в Киото, среди грязи и мелких притеснений, в холоде и голоде -- было легче, чем здесь... Множество маленьких неприятностей там заслоняли главное... Теперь, когда схлынула радость первого момента освобождения и кругом так хорошо, так уютно, -- опять зашевелились гнетущие мысли... Тяжело...
Хотя все пассажирские каюты битком набиты, пришлось принять еще одного пассажира -- генерал-майора С. Приехал -- и прямо к адмиралу: "Ради Бога, возьмите с собой, а то при даниловской комиссии не знаю, когда дождусь очереди!" -- Адмирал ответил, что он здесь не хозяин, но так как командир уступил ему свою каюту, в которой, кроме койки, есть еще и диван, то он просит располагать им. До такого самопожертвования его, однако же, не допустили. Капитану пришла блестящая идея: он предложил мне переселиться в ординарную каюту, при обычных рейсах занимаемую горничной, а на мое место в двойной каюте водворить генерала. Я с радостью согласился. Правда, вместо шикарной кровати в моем новом обиталище была узенькая и очень короткая койка (должно быть, в "Д. Ф." горничных выбирают исключительно малорослых), а в самой каюте с трудом можно было повернуться, но зато я был один. Огромное преимущество. Рана на левой ноге вскрылась и гноится. Пароходный доктор осмотрел и решил, что там есть что-нибудь лишнее -- либо мелкий осколок снаряда, либо кусочек кости, которых недосмотрели. Резать теперь, в путевой обстановке, не советовал. Рекомендовал не утруждать, по два раза в день менять перевязку, "авось довезете до Петербурга, а там это -- плевое дело". -- Я, разумеется, согласился -- уж очень было бы обидно с русского парохода снова отправиться в японский госпиталь".
"2 ноября. -- Сегодня садились последние эшелоны команды и прибыли последние пассажиры -- контр-адмирал Вирен со своим флаг-офицером.
В 3 ч. 30 мин. дня приехавший из Киото православный священник Симеон Мия (японец) служил напутственный молебен.
Приезжали проститься Martini (французский морской агент), французский консул в Кобэ и (даже!) генерал Д. со своим адъютантом.
Адмирал выглядит бодро, хотя от неудобств и неприятностей (за последнее время в Киото) сильно осунулся. Кожа да кости. Доктор говорит, что это -- пустяки. Нервы железные. Ими так держится, что всех нас переживёт. Только бы они не сдали. Я с ним согласен. Если в Петербурге пустят к делу -- оживёт и нарастит мяса. Сдадут в архив -- не выдержит".
Глава X
На "Воронеже". -- Первые признаки брожения в эшелоне. -- Вместо Владивостока -- в Нагасаки. -- Пропаганда среди военнопленных. -- Беспорядки на пароходе. -- Быстрое успокоение. -- На "Якуте".
– В виду родных берегов
Третьего ноября. -- В поход собирались еще вчера вечером, но задержались из-за перепутавшихся якорных канатов. Ждал, ждал -- не дождался, когда распутают, и пошел
спать. Плохая примета. В 2 ч. 15 мин. по полуночи проснулся от шума винтов, выглянул в иллюминатор: разворачиваемся. В 2 ч. 20 мин. дали ход вперед, легли на курс. Дай Бог, в добрый час! Погода -- тихо; яркая луна; слабая облачность.Вечером. -- Идем хорошо. Днем дул довольно свежий N0. Было холодновато. Теперь стихло и потеплело. Едим и спим, как давно уже не приходилось.
Во время ужина среди эшелона -- шум по поводу недоброкачественной пищи. Кто-то, взобравшись на крышку фор-люка, держал зажигательную речь. Тема: "господа" только и делают, что обворовывают мужика, пот и кровь которого ценятся дешевле... (опускаю выражения, неудобные в печати). С истинным удовлетворением считаю долгом отметить, что капитан "Воронежа" оказался на высоте положения. Прямо пошел в толпу, просил не кричать всех разом, а сказать толком, в чем дело. Говорят: -- Каша затхлая! -- Но ведь принимали ее ваши же, выборные артельщики? Чего ж они не смотрели? -- Пока не сварена, сырую-то не унюхаешь! -- Ну, если уж артельщики не могли унюхать, так я-то как же бы догадался? Вареную пробовал и вижу, что затхлая, не годится. Сварим новый ужин. А зачем же скандал устраивать? На мне еще меньше ответа, чем на артельщиках. -- Дальше следовали пояснения, глубоко убедительные для нижних чинов, но малопонятные для читателей, незнакомых с морским жаргоном.
"Так! Правильно! Вот так загнул!" -- слышались кругом одобрительные восклицания.
На первый раз -- сорвалось. Спокойствие восстановилось. Надолго ли?..
Вожаки не считают своего дела проигранным. Унтер-офицер какого-то железнодорожного батальона, пришедший на мостик в качестве уполномоченного, поговорить с капитаном от лица "всех" не только о событиях текущего момента, но и "вообще", среди разных вопросов поставил такой: "На содержание солдата в год полагается 600 рублей, а тратят на него всего 50. Кто же крадет остальные 550?" Видимо, повторяет что-то хорошо заученное, сам не давая себе отчета в том, что говорит, приняв на веру. Я не утерпел и вмешался. Спросил: знает ли он арифметику? -- Даже обиделся. -- Ну, так вот: мирный состав армии у нас больше миллиона, а значит, если на одно содержание солдата положено 600 рублей в год, то уж это составит 600 миллионов. А крепости? казармы? лошади? боевые припасы? Не меньше этого. Всего выйдет миллиарда полтора! Разве же столько расходует Военное министерство? Знаешь бюджет его? -- Унтер-офицер несколько смутился, поспешил кончить разговор и уйти, но не сдался. Я слышал, как, спускаясь по трапу к ожидавшей его группе товарищей, он громко ворчал: "Знаем мы эти цифры! ими как хочешь играть можно!.."
"В 9 ч. 5 мин. вечера стали на якорь при входе в Симоносекский пролив. Лоцман не брался вести ночью.
Полночь. -- По внешности все тихо. Говорят, что в трюмах происходят митинги, выносятся резолюции. У капитанской каюты (где поселился адмирал) устроили вахту из наших, "суворовских" матросов. К сожалению -- безоружные. На пароходе -- 56 офицеров, но на всех только 5 револьверов. Немногие (в том числе я) воспользовались правом приобрести их в момент официального освобождения из плена. Так приятно нащупывать в кармане, хоть плохенький, "Смит и Вессон" и сознавать, что в случае чего... ни палкой не пришибут, ни за борт не выбросят, попросту взявши за шиворот...
В пароходную кают-компанию подкинуто письмо: "Дайте выйти в море -- все начальство будет за бортом" и т. д... Конечно, глупо. Такими вещами не грозят, а прямо их делают. Однако не слишком приятно в смысле характеристики настроения".
"4 ноября. -- Около 3 ч. ночи (вахтенный недоглядел или просто заснул) в каюту к адмиралу ворвался пьяный солдат, требовавший, чтобы немедленно было приказано выдать им водки. "Мы кровь проливали (так-вас-растак). Должны чувствовать и уважать! Опять же -- свобода!.." Адмирал лежал перед ним на койке, совершенно беззащитный. По счастью, вахтенный услышал шум; прибежали люди, нахала вывели, но... арестовать его не могли: он немедленно скрылся в полупьяной толпе, поджидавшей его на баке.
Утром, только начали сниматься с якоря, подошел японский военный катер и передал капитану секретное распоряжение: задержать пароход, так как во Владивостоке военный бунт... В 10 ч. утра перешли в Модзи и здесь стали, подняв карантинный флаг. Официальной причиной задержки объявлена "неблагополучность по чуме порта нашего отбытия". Действительно, в Осака было два, а в Кобэ -- один случай чумы, занесенной из Гонконга. Однако же благодаря сношениям с берегом (через торговцев, приезжавших на шлюпках) массы очень быстро осведомились об истине. Брожение увеличивается.