Ранняя печаль
Шрифт:
Все способствовало тому, чтобы их отношения развивались стремительно, по нарастающей, и обстановка праздника окружала их долго, как по специальному сценарию. Начинались школьные каникулы, а это значит -- две недели подряд новогодние балы в "Железке", в ОДК, в "Большевике" под джаз-оркестр братьев Лариных, в каждой школе. Они жили в атмосфере праздника, музыки, веселья почти весь январь, потому что выпали еще и три-четыре дня рождения, на которые они оказались приглашенными, дважды были званы и к Стаину, на вечеринки.
Они виделись каждый день и проводили по многу часов вместе. Иногда в общежитии раздавался звонок и Светланка говорила с волнением в голосе: "Приходи, я соскучилась". Отодвинув дипломную
В ту пору многое для него открывалось впервые. В начале февраля, опять же впервые, в их город приехал на гастроли Государственный эстрадный оркестр Азербайджана под управлением Рауфа Гаджиева. Красочные, яркие афиши, фотографии оркестра, певцов, танцовщиков, известного в ту пору конферансье Льва Шимелова, самого композитора Гаджиева украшали людные места их города, не избалованного вниманием артистов. Казалось, на концерт не попасть, но выручил Роберт -- достал для него билеты, да еще на первый ряд, а уж сам он ходил туда каждый день, перезнакомился со всеми музыкантами.
Сегодня, хочет он того или нет, "роман" с Резниковой предстает в воспоминаниях как сплошной праздник -- так вышло, так случилось. Разве не праздник, что они сидят в первом ряду концертного зала ОДК, а перед ними на эстраде в четыре яруса, полукругом, восседает чуть не до самого потолка огромный оркестр? Продуманное освещение, мерцающие в темноте юпитеры, серебро труб, черные фраки и ослепительные парчовые жилеты оркестрантов, золотые зевы саксофонов, а на самой верхотуре -- блеск меди и перламутровых, огненных боков барабанов ударника. Тяжелый занавес, меняющийся в каждом отделении, хорошо продуманные задники, появляющиеся с каждым новым исполнителем, настоящие театральные декорации в концертной программе, -- то, к чему пришли звезды мировой эстрады сегодня, начиналось именно тогда.
Фантастика? Да, пожалуй, при нынешнем упрощении всего и вся, но в профессионализме оркестр Рауфа Гаджиева и еще несколько, о которых Рушан узнал позже -- например, оркестр Орбеляна из Армении, Гобискерии из Тбилиси, Лундстрема из Москвы, Вайнштейна из Ленинграда, любой из джазов Кролла, --вряд ли в мастерстве уступали столь обласканным артистам Поля Мориа.
Это было так давно, что еще не существовало знаменитого вокального квартета "Гайя", распавшегося уже много лет назад, а Теймур Мирзоев, Рауф Бабаев, Левка Елисаветский, Ариф Гаджиев просто пели вместе, и в ту пору, наверное, Лева не помышлял, что когда-то покинет воспеваемый им в песнях любимый Баку. А кто теперь помнит лирический тенор Октая Агаева, ведущего певца и любимца оркестра?
Но Рушану не забыть, как тогда Михаил Винницкий, подойдя к краю рампы и чуть склонившись в зал, глядя прямо на Светланку, повторил рефрен грустной песни: "Придешь ли ты?", а она инстинктивно прижалась к Рушану, хотя, наверное, ее волновало, что именно ее, единственную, певец выделил из партера...
Так катилась последняя студенческая зима Дасаева, и он был наконец-то счастлив. В марте начиналась двухнедельная преддипломная практика, и он еще с лета знал, что проведет ее дома, в Мартуке. Впрочем, в город он должен был вернуться через неделю -- в составе сборной Казахской железной дороги по боксу он отправлялся в Москву на первенство "Локомотива".
Уезжая, он договорился, что Светланка каждый день будет выносить к вечернему поезду письмо, -- тогда в каждом пассажирском составе имелся почтовый вагон, и особо нетерпеливые пользовались им.
Помнится ему влажный март, капель, оседающие на глазах сугробы, и он, стерегущий на улице почтальоншу. Еще издали завидев ее, он бежал навстречу, чтобы хоть на минуту раньше получить долгожданное письмо. Но увы...
Как рассказать минувшую весну,
Забытую, далекую,
иную,Твое лицо, прильнувшее к окну,
И жизнь свою, и молодость былую?
Как та весна, которой не вернуть...
Коричневые, голые деревья,
И полых вод особенная муть,
И радость птиц, меняющих кочевья.
Весенний холод. Сырость. Облака.
И ком земли, из-под копыт летящий.
И этот темный глаз коренника,
Испуганный, и влажный, и косящий.
О, помню, помню!.. Рявкнул паровоз,
Запахло мятой, копотью и дымом.
Тем запахом, волнующим до слез,
Единственным, родным, неповторимым.
А он, как условились, исправно бегал к ночному поезду. Бросив письмо в щель сонного почтового вагона, смотрел, как паровоз сыпал в морозную ночь, в темноту стылого неба искры.
Ночь, пустынный перрон, безлюдные улицы, светящиеся окна медленно отходящего скорого... О чем он только не думал в эти поздние часы!
Накануне возвращения в город, на сборы, он уже по привычке дожидался почтальоншу, и она, завидев его издалека, махнула белым конвертиком. Как он помчался навстречу! Долгожданный конверт вблизи оказался бланком телеграммы -- "Локомотив" срочно требовал его под свои знамена, отъезд намечался на три дня раньше.
Наверное, хорошо, что до отбытия в Москву в городе у него оказалось несколько часов, -- из разговора со Светланкой по телефону он узнал, что она все-таки собралась замуж за Мещерякова. Внезапно начавшийся "роман" так же неожиданно оборвался...
Сегодня Дасаеву хотелось бы запоздало принести многим людям извинения за нечаянно нанесенные обиды, попросить прощения и у тех ребят, с кем встречался на ринге на том первенстве "Локомотива", где стал чемпионом. За две недели во Дворце спорта железнодорожников он заработал злую кличку Лютый, к счастью, тихо умершую в Москве. Не мог же он тогда объяснить каждому, что у него душа болит... Жаль, если у кого-то осталось впечатление, что он был патологически жесток.
Вернулись домой они уже в апреле, когда в их краях царила весна и ожил Бродвей, на котором Жорик Стаин каждодневно прогуливался с отцом Никанором.
В городе были наслышаны об успехе земляков на первенстве "Локомотива", и то, как оборвался "роман" Рушана с Резниковой, осталось незамеченным, отодвинулось на второй план. Никто не выражал ему сочувствия, скорее всего, все его знакомые воспринимали этот "роман" как каприз Резниковой или женскую уловку, чтобы вернуть ветреного Мещерякова. А может, потому, что отношения Светланки с будущим врачом давно воспринимались всерьез, равно как и его дружба с Давыдычевой. В общем, всем казалось, что ничего не произошло, хотя его сердце, почувствовавшее дыхание любви, щемило от боли; с юношеским максимализмом он ощущал себя еще и предателем по отношению к Тамаре. В общем, Рушан запутался вконец, и однажды по пути в общежитие, задумавшись, вновь оказался у окон дома на улице 1905 года...
Нигде в мире, наверное, не было такого отсчета времени: "пятилетку --за три года", "год -- за два". Хотя в первом случае термин из идеологического ряда, во втором -- из уголовного, для советского человека суть ясна. Нечто подобное происходило в ту весну с Рушаном и его друзьями: они жили такой насыщенной жизнью, с ежедневными открытиями, что можно было иной день зачесть за месяц, а то и за год. Они открывали мир, себя, и все в ту пору случалось впервые.
Тамару, учившуюся классом младше, чем Светланка, неожиданно стали видеть в компании с одноклассником Резниковой, Наилем Сафиным. Наиль --тихий, болезненный, домашний мальчик, вдруг стал провожать Тамару из школы, о чем тут же доложили Рушану. Но теперь, после "романа" с Резниковой, он считал себя не вправе вмешиваться, как делал это до сих пор, да и Наиля всерьез принимать было смешно, тут, наверное, как и в его случае с Резниковой, была какая-то уловка.