Работорговцы
Шрифт:
Из избы, пригнувшись, чтобы не разбить лоб о притолоку, выбрался пожилой мужик, рослый, но грузный. Сосредоточенно глядя в землю и бурча под нос, прошёл к дровянику, не заметив неподвижно стоящих путников. Застучал поленьями, выбирая получше.
— Уйре дика хулда, Камаз (Доброе утро, Камаз), — окликнул Щавель.
Мужик вздрогнул. То ли от неожиданности, то ли от дикого коверканья речи, а, скорее всего, от того и другого вместе. Пугает, когда кто-то встревает в думы, называет по имени, да ещё пытается неумело говорить, даже если всего лишь желает доброго утра. Человек ли он или нежить с болот, набравшая сил ходить под солнцем?
— Э-э, кто это? — мужик обернулся, прищурился,
К великому облегчению, вместо новгородского ОМОН у ворот стояли двое в неказистой одежде, один из которых его откуда-то знал. Это предвещало хороший день, без зачистки, допросов и подмолаживания.
— Хума ешн шун? (Вам что-нибудь надо?) — неуверенно начал он на всякий случай, вдруг ратники незаметно окружили двор и по сигналу ворвутся с булавами наперевес?
— Вулкш мух ду, Камаз? (Как дела, Камаз?) — дружелюбно поинтересовался командир.
— Дик ду (Хорошо), — растерялся мужик.
Жёлудь с интересом изучал настоящего вехобита. Мужик был плечистый, изрядно раздавшийся с возрастом, но ещё сильный. Густая короткая борода стала седой, короткие, стриженные под горшок волосы, сохраняли местами черноту, из-под кустистых бровей напряжённо таращились окаймлённые краснотой глаза.
— Ватаа! (Кошмар!) — выдохнул мужик. — Щавэл, ты?
— Сто лет не виделись, — улыбнулся старый лучник. — Вот, шёл мимо, дай, думаю, загляну.
— Щитоп я здох! — от всего сердца ответствовал вехобит.
— Это мой сын Жёлудь, — представил Щавель.
— Добрый день, — вежливо прощупал зверя на понятки парень и замолчал, Спарта всё-таки. Согласно эльфийское книге «История древнего мира, учебник для 5 класса общеобразовательных учреждений», здесь царили лаконичность и дисциплина, а также стрёмные забавы с лисятами и жестокое обращение с рабами. Кладезю допиндецовой мудрости Жёлудь верил как маме, потому решил не отступать ни на шаг от отцовского наставления.
— Здоров, — ёмко высказался вехобит и пригласил гостей в избу.
Обиталище Камаза изнутри выглядело ещё плачевнее, чем снаружи. Начиная с сеней, пол был застелен овечьими шкурами, небрежно брошенными друг на друга. Зимой это было нелишне — половицы свободно прогибались, обнаруживая отсутствие в полу засыпки. С наступлением холодов в щели, должно быть, изрядно дуло. Однако летом плохо выделанная овчина воняла, а протоптанные в шерсти дорожки свидетельствовали, что половики хозяин не выбивал годами. Кроме подгнивающих старых кож смердело горелым бараньим салом, дрожжами и квашеной капустой. Да ещё перекисшим потом от нестиранных одежд вехобита. Обоняя исключительно богатую симфонию запахов, Жёлудь вычленял самые насыщенные оттенки, даже не пытаясь разобрать остальные составляющие, которые были представлены в диковинном многообразии.
Подстать овчинному размаху громоздилась русская печь, давно не белёная и местами облупившаяся до кирпичей. На боку змеилась трещина, замазанная глиной. Для экономии дров по другую сторону горницы сложили плиту, к которой Камаз ссыпал поленья. Ржавая жестяная труба от плиты тянулась под потолком к вытяжке русской печи, и хозяину приходилось нагибаться, чтобы не снести её головой. У дальней стены, отгораживая от кухни, стоял могучий буфет, когда-то крашеный чёрным лаком, но сильно вытертый. Под окнами лавка, напротив — стол и табурет под ним. Сбоку, возле перегородки, делящей жилую половину, прилепилась багровая тахта с ободранными валиками, застеленная овчинным покрывалом. Перегородку на всю её величину украшала картина маслом — чёрно-оранжевый тигр, крадущийся в высокой изумрудной траве. Пасть зверя была оскалена,
демонстрируя клыки с мизинец величиною, алый язык и угольный зев, уводящий в бездонную утробу. Дьявольские жёлтые глаза художник сделал с круглым человеческим зрачком, придав морде зверя осмысленное выражение. Словно глумясь над силами ада, картину обильно засидели мухи, а сверху на раме наросла армированная паутиной пыль. Паукам здесь жилось вольготно, они наплели тенет под потолком, на окне билась муха, жалобным жужжанием оповещая, что завтрак подан, и на зов бежал матёрый крестоносец, готовясь отомстить за осквернение образа своего повелителя.«Вот он какой, спартанский аскетизм», — подумал Жёлудь, присаживаясь на затёртую сальными портками лавку и стараясь не елозить рукавами о замызганный стол, который со дня сотворения не видел ни кипятка, ни ножа скоблящего. Щавель отказался от еды, удовольствовались квасом и миской зелёного лука, для которого хозяин выкатил массивную зелёного стекла допиндецовую солонку. Отведав шибающей в нос буроватой услады сердца, Жёлудь отметил, что квас перестоялся и уже начинал веселить.
— Рассказывай, — предложил Щавель, незаметно сбивая выскочившего на стол таракана.
— Спрашивай, — улыбнулся вехобит, вроде, дружески, но такой злодейской ухмылкой, словно, собирался приступить к свежеванию гостей заживо. — Ты никогда не приходишь просто так.
— Меня не интересуют ваши племенные дела и родственников твоих тоже не требую сдать, — Жёлудь обратил внимание, что отец стал говорить в тон вехобиту, а тот расслабился и развесил уши. Раньше парень нечасто просекал его трюки, но теперь жизнь пошла серьёзная, беспечное отношение к ней кончилось, наблюдательность возросла в разы. — Меня интересуют вещи, идущие из Москвы: засланцы, движуха, которую они наводят. Были здесь манагери джалеш (сучьи манагеры)?
— Щито? — подался вперёд Камаз, не разобрав прогоны старого командира. — А, нэт, не были. В Васильевский Мох приходили.
— Говорили, что надо изменить производственные отношения с Великим Новгородом и перебросить производительные силы с Великого Тракта на Московское Шоссе?
— Такие разговоры были, — лаконично ответил Камаз.
— Где у вас тут ближайший офис?
— В Москве, наверное, — пожал плечами вехобит. — Нэт у нас тут офисов, и манагери нэт. Заходил какой-то… рэпер, а! Танцэват хотэл, прикинь, да! Не лезгинка, не зикр, а свой танэц поганый. Мы его в старый колодец сбросили. Это нэ Москва, это Спарта-а-а! — врезал он кулаком по столу, посуда подпрыгнула так, что из солонки вытряхнулась соль.
У Щавеля от удивления аж бровь поползла вверх.
— Настоящий живой рэпер? В обвисших портках, будто наклал туда?
— Да! И в кэпке задом наперёд, — как ребёнок обрадовался Камаз.
— Так он что у вас, в старом колодце до сих пор плещется?
— Нэт, засыпали мы колодец с рэпером, чтобы не орал, и дэрево сверху посадили.
— Правильным ходом движетесь, — одобрил Щавель. — Настоящий мужчина должен в своей жизни сделать три вещи — ограбить караван, закопать москвича и посадить дерево. Караваны из Москвы часто ходят?
— Я тут нэ вижу ничего, — вздохнул вехобит. — Совсэм старый стал.
— Брательник твой, Ушат Помоев, в администрации Васильевского Мха ведь работает, — отчеканил Щавель, не спрашивая, а утверждая.
— У тэбя такой взгляд, будто ты цэлишься, — улыбнулся Камаз.
— Я и целюсь, — ответствовал Щавель, не давая съехать вехобиту. — Предпочитаю заранее. Потом бывает надо попадать, и несколько раз подряд. С москвичами заезжают басурмане из Орды?
— Нэт. В Москве бывают, у нас им дэлат нечего. Щито им ловить на болотах?