Работорговцы
Шрифт:
— Разбойники с огнестрелом? — Жёлудя было не так легко смутить.
— Черти с болот, вехобиты, у них в Васильевском Мху рассадник, — скороговоркой поведал Филипп. — Там у них на островах воля, и оружия всякого никто никогда не изымал.
— Идём, их и без нас перебьют, — дёрнул за руку Михан, Жёлудь переломался и тронулся с места.
— Зайца ноги носят, волка зубы кормят, лису хвост бережёт, — бард потащил их за собой, забалтывая по дороге. — Пересидим и подойдём к шапочному разбору, а пока позырим находки и поделим добро.
Как-то совсем неуверенно хлопнул последний
— Наши победили, — выдохнул Михан и одёрнул приостановившегося Жёлудя. — Пошли, теперь точно спешить некуда. Посмотрим, да поделим, да придём, будто в кабаке сидели.
— Дельно! — одобрил бард. — Кабак назывался «Лихо». Мы мимо него проходили, он был закрыт, значит, никто из дружинников не скажет, что нас там не видели. Запомнили, «Лихо»?
— Запомнили, — ответил за двоих Михан и дёрнул Жёлудя. — Понял, дурак, «Лихо» называется, мы там сидели, пока выстрелы не услышали?
— Не бзди, вонючка, — огрызнулся лучник, которому сделалось тошно от творимого предательства.
Держась окраины, могильные воры удалились от священной рощи и обрели укрытие в заброшенной избе на отшибе. Кровля давно провалилась, стропила торчали как рёбра неприкаянного грешника, с потолка упирались в пол гнилые брёвна. Троица забралась в свободный угол. Жёлудь нашарил палку покрепче, нарезал стружечных завитков, высек огонь, запалил буратину. При свете факела банда наколола лучины и, обзаведясь годным освещением, села делить добычу.
На клок гнилой рогожи вывалили найденное, парни — рьяно, а бард небрежно подбросил свою лепту.
— Серёжки забыл, — напомнил Михан.
— А ты глазастый, чёрт, — прошипел Филипп. — Только не забыл, а промедлил, не успел со всем барахлом разобраться.
— Ты зубы не заговаривай, у тебя хабара всего ничего.
— Поучи ещё старших.
— Не старших, а подельников, — не растерялся Михан. — Воровали вместе, поровну и будет делить. За крысятничество тебя на серьги не мешало бы оштрафовать.
— Ладно, замяли, — скривился бард, не решаясь пойти супротив крепких лесных парней в ночных руинах.
— Бери свои серьги, а я золотое кольцо возьму, тебе, дурень, кольцо с камнем, не журись, что серебряное, зато какое большое.
— Ожерелье на базаре вместе толкнём, — предложил бард, и ему не нашлось возражений.
Раскинули хабар. Михану достался кошелёк с длинной серо-зелёной бумажкой, изукрашенной узорами и надписями на собачьем языке, с крупным портретом пендоса в овальной рамке. Михан радовался, пока не выудил из кармана полтинник и не обновил кошелёк. Когда парень открыл его снова, в кармашке лежали теперь две бумажки, не представляющие никакой ценности, а серебряная монетка пропала. Раздосадованный попадаловом в эффективную систему денежного оборота парень решил сбыть манагерскую хрень на первом же рынке.
— Это что за такое? — Жёлудь осторожно повертел на рогожке две плоские коробушки со стёклышками.
— Это могильники про которые я говорил, — Филипп взял одну, открыл, Жёлудь отшатнулся.
— В ней же бес огненный сидит!
— Уже нету, испарился, —
бард разглядел коробочку под светом лучины, закрыл, сунул в карман.— Куда метёшь? — встрепенулся Михан.
— Тебе вторую.
— А ему? — указал на товарища Михан, — Ему тогда вот эту книжицу, сумку, часы и обе чёрные колобашки с верёвочками.
— Крепко отжимаешь, паря. У тебя отец по торговой части?
— Первый в Тихвине мясник, — хвастливо заявил Михан, открывая плоскую, похожую на табакерку, коробку. В ней оказалось зеркальце и розовый порошок. — Хочешь, бери себе.
— Пудра бабская, к чему мне она, — скривился бард. — Я тогда духи заберу, у тебя и так уже много всякого. И ещё пилку для ногтей. А ему, вон, губную помаду отдай, — кивнул он на Жёлудя, — лучше греческой будет, бабе задарить.
— Это я себе возьму, — отгрёб Михан ценный для соблазнения красоток предмет.
Молодому лучнику достались очки в тонкой позолоченной оправе, уложенные в замшевый футляр, три белые бумажки в разорванной прозрачной обёртке, металлический пенальчик с надписью «Валидол», ключи в чехле и похожая на шведскую, только попроще, прозрачная шариковая ручка. Жёлудь остался удовлетворён дележкой, а пенальчику сразу придумал применение. Он был удобен для хранения иголок, которые можно было туда положить сразу по возвращении на постоялый двор.
— Всё по чесноку? — подытожил Филипп.
— Без базара, — подтвердил Михан. — Нормально, дурень? Как я тебе подогнал всякой всячины?
— Не бзди, доволен, — ответствовал Жёлудь.
— У тебя барахла больше, чем у нас всех. Что бы ты без меня делал? — упрекнул сын мясника и полез прочь из руины.
— За что он так не любит тебя? — негромко поинтересовался бард, когда Михан оказался снаружи.
Жёлудь помедлил. Не хотелось делиться Филиппом сокровенным, но появившаяся после кражи сопричастность заставила разомкнуть губы:
— Завидует. Я — боярский сын, отроду стоял выше, но мы играли вместе, да и туплю я иногда, вот и пользуется возможностью подколоть.
— Любит в душу отложить добрую личинку, бросается в глаза такая его повадка, — подмигнул бард, и в полумраке его гримаса, подсвеченная тусклым огоньком, вышла особенно злодейской.
— Именно, а сам набздеть горазд, мы его с малых лет дристуном кликали.
— Понятно всё с вами, горячие ингерманландские парни. То-то он на тебя втихомолку холодным ветром дует.
— Это как? — не понял предупреждения барда лесной парень.
Филипп не ответил. Он затоптал последнюю лучину, выбрался на улицу. Тишина стояла мёртвая. Обыватели затаились и уповали, что восход Отца Небесного принесёт избавление от напасти.
— Так-так-так, — Щавель вытер розовую стружку надкостницы о распоротую штанину стрелка. «Медвежонок», обеспамятев от боли, валялся кулём у стены. Из разрезанной голени натекло крови и теперь она своим пряным запахом будила в собравшихся аппетит. — Нас атаковали три десятки, на каждую по одному коноводу и по одному стрелку, то есть в сечу пошли двадцать четыре человека. Повезло нам с селигерским энтузиазмом..