Чтение онлайн

Итак, она впервые встретится со своим ребенком лицом к лицу. Бессонная ночь, трясущиеся наутро руки… Вадим не отпустил ее в поликлинику одну — повел, сжимая Сашину ладонь в своей, точно родитель — насмерть перепуганного малыша. Позже он с интересом наблюдал совершенно непонятные для непрофессионала картинки на мониторе. Неужели это и есть вполне сформированный и почти готовый выйти на свет человечек? А врач, давным-давно привыкшая к этому обыкновенному чуду, молча и деловито заполняла карту. Оставалось только гадать, что она фиксирует: проблемы или их отсутствие?

— Доктор, — подала с кушетки страдальческий голос Саша, — там все нормально?

— Патологии не наблюдается.

— А руки, ноги? Все на месте?

Врач вгляделась в изображение:

— Одна рука есть, вторая тоже есть, одна нога есть, второй не видно. Но личико очень

Врач вышла из кабинета прежде, чем Саша открыла рот для вопроса. Вадим тоже не сообразил задержать эскулапшу. И кошмарная неопределенность вновь повисла в воздухе.

— Что значит: не видно ноги?! — с полушепотом-полустоном Саша вцепилась в руку Вадима. — Это значит: ее нет вообще или не видно сейчас?

Вадим бросился в коридор, но веселая докторша уже испарилась — пошла отгуливать свой долгожданный перерыв. Больше спросить было не у кого: специалисты по УЗИ в те годы оставались еще редкими птицами.

Домой Саша добралась, почти не чувствуя в себе души — одну только страшную, мертвую тяжесть. Итак, угрозы, всплывавшие во время беременности, не прошли бесследно: еще каких-нибудь полтора месяца, и она будет наяву лицезреть ребенка, лишенного ноги. Что это означает: инвалидная коляска? Нет, скорее протез и костыли. Словно свершившийся факт, Саша представляла, как склоняется над новорожденным, у которого вместо ноги — завиток кожи; как, одевая малыша, помогает ему закрепить на культе механическую опору. И в какой-то момент, доведенная до полного оцепенения жуткими картинами, погрузилась в странное, незнакомое ей ранее состояние. Она покорилась душой этому горькому будущему и перестала испытывать перед ним страх.

Да, у нее родится ребенок, достойный сострадания, но тем легче ей будет любить этого ребенка! Она ведь так давно никого не любила, а если вдуматься, то никогда не любила по-настоящему — настолько плоским представлялось ей сейчас когда-то искреннее чувство к Джейсону. Теперь же ее любовь, уже вовсю плещущая в душе, будет вмещать в себя столько, что никогда не пересохнет: ее без устали станут питать нежность и мука, стойкость и трепет, пронзительная сила и бесконечное смирение.

Это чувство будет жить и расти, слабеть и разгораться, меркнуть и вновь сиять, но не уйдет из души уже никогда. Потому что «любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится». Откуда они, эти неожиданно всплывшие в памяти строки? Ах да, Библия, Первое послание коринфянам апостола Павла. Как любили его цитировать в церкви Истинного Бога! Цитировать и забывать, когда доходило до дела…

Медленно, словно впервые понимая смысл произносимых ею слов, Саша вдруг начала повторять: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на всесожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы».

«Никакой пользы», — вновь повторила она последние слова и замолчала. Странное дело: теперь Саша чувствовала себя совершенно спокойной, как если бы все, что происходило с ней во время этой немыслимой беременности, должно было привести именно к такому состоянию души. Она подивилась бы, узнав, что по окончании определенного срока жидкость в «лагерных танках» тоже перестает бродить, подводя черту под никем не осознаваемым чудом: на ледяном холоде дрожжам удалось вдохнуть жизнь в воду, солод и хмель. Теперь предстояло сцеживать пиво.

Она хорошо запомнила лишь бесконечную тьму за окном в ночь во время родов и белизну родильного зала. Белый кафель стен, белые халаты, белая кровать. Боль почему-то забылась, а кровь была не видна. И после огненного с искрами мрака в глазах она, откинувшись, увидела чистый белый потолок и поняла, что жива. Впору было ликовать, но сил хватило лишь на глубокий вдох и едва обозначенную полуулыбку. Рядом у стола, помогая друг другу, возились две акушерки. За их широкими спинами не было видно, чем заняты руки, но Саша догадывалась: там ребенок. И тут к ней окончательно вернулось сознание.

— Ноги! — просительно прошептала она. — Сколько у него ног?

— Две, а вам сколько надо? — хохотнула одна из акушерок.

Две… Так, значит, ее последний страх был всего лишь наваждением, которое, как и положено,

— А все остальное — в порядке?

— Хоть на выставку!

Акушерка повернулась, и Саша увидела в ее руках белый пьедестал пеленок, на котором важно возвышалось нечто лиловое, царственное, с величественно сомкнутыми веками, обещавшее стать человеческим лицом.

— Хорошенькая! — оценила акушерка.

Лишь когда они с ребенком заняли место в послеродовой палате, Саша в полной мере осознала ее слова. «Хорошенькая…» Так, значит, это девочка? Вера. Ни одно другое имя не приходило на ум.

Саша с пристрастием вгляделась в лицо новорожденной, ища в нем признаки красоты. Затем решила, что врачам виднее, и перевела взгляд на окно. Там уже сияло весеннее утро. Цветущая крона яблони колыхалась на ветру.

И вдруг она расплакалась, но, плача, не могла не смеяться одновременно: это были первые слезы облегчения за много месяцев ожидания, отчаяния и надежды. Или даже не месяцев — лет, прожитых с горькой уверенностью в том, что ни любви, ни веры не существует на свете. И, вызывая горячий стыд, полыхнула в памяти фраза, услышанная ею о себе давным-давно на барселонском пляже: «Алмазная леди». Тогда, узнав, какой ее видят со стороны, Саша испытала нечто вроде злой гордости… «Говорите, „алмаз“? Верно, алмаз! Должна же я отгородиться от вас, готовых меня предать, всеми своими гранями!» Но сейчас, омывая лицо столь непривычными счастливыми слезами, она готова была кричать всем этим людям, знавшим ее в прошлом, о том, как они обознались, приняв уродливо застывшую от боли душу за окаменевшую навек. Вот, посмотрите на ваш несокрушимый камень: тает на глазах…

Даже имя у нее было какое-то вычурное, нерусское — Инга, а уж внешность — тем более: в ее-то годы — ни намека на женские округлости, поджарая вся, подобранная, как борзая собака. Официально это, кажется, называется «спортивное телосложение», но что название, если на женщину ты толком не похожа! Да еще и рост невысокий: ну ни дать ни взять — мальчишка-подросток. Из тех, что любят огреть портфелем по голове.

Кстати, о голове: прическа у Инги была соответствующая — вперед, к спортивным рекордам! Не ежик, конечно, но слишком короткая для женщины. К тому же вызывающая. Мол, смотрите, какая я молоденькая — могу себе позволить, чтобы в шевелюре была целая палитра из рыжего, бордового и иже с ними! А ведь мы с ней одного возраста! Но Инга, похоже, не заморачивалась тем, что каждому возрасту — свой внешний вид: шорты, маечки, мини-юбки… Словно и не мать своей десятилетней дочери, а старшая сестра. Так же бегает вприпрыжку…

Признаться, для меня оставалось мучительной загадкой, почему приходящие и уходящие годы скатываются с нее, как с гуся вода. Я внимательно изучала ее лицо: да, морщинки имеются. Да, кожа не так безупречна, как в юности. Да, когда она смеется, вокруг глаз неизбежно обозначаются «куриные лапки». Но при этом — девчонка, черт ее побери! Что ж (на этом месте размышлений я обычно снисходительно усмехалась), пусть себе тешится этой иллюзией вечной молодости! Я в отличие от нее готова спокойно признать свой возраст и не чураться его.

А ведь при первом знакомстве — стыдно сказать! — я восхитилась ее «вечнозеленой» внешностью. Восхитилась и тем, какие удивительные вещи она рассказывает о своих предках. Оказывается, имя Инга считалось в их семье чем-то вроде реликвии — памятью о скандинавских корнях. Давным-давно, еще в петровские времена, шведский мастеровой Инге, корабельный плотник, появился в России, как и множество других иноземных мастеров, выписанных царем-реформатором для строительства флота. Параллельно с исполнением своих прямых обязанностей этот Инге успевал бегать на свидания к некой местной красавице и добегался до того, что решил повести ее под венец. Однако — вспомним крепостное право! — барин, владевший девушкой, отказался продавать свою собственность. Возможно, он рассчитывал, что швед пойдет на попятный, а красавица, отплакав свое, уступит настойчивому барскому интересу, но скандинав оказался непоколебим. Он остался со своей возлюбленной на долгие годы, и со временем барин, махнув на все рукой, позволил сыграть свадьбу. А швед к тому моменту уже вполне обжился в России, да и хлопотно было возвращаться на родину с десятком внебрачных детей от его большой русской любви. Так и потянулась эта романтическая история через века — к правнукам и праправнукам. А в их числе — и к Инге.